Наследник для чемпиона (СИ) - Тодорова Елена

Впрочем, немного все же расслабляюсь, когда вижу, что ему до нас дела нет. Свободно раскинувшись в своем кресле, он лениво копается в телефоне.

В салоне еще пять кресел, но, как назло, все они так и остаются пустыми. Вокруг полным-полно интересных вещей, но я зачем-то рассматриваю Тимура. Начиная от темного свитера, который ненавязчиво подчеркивает впечатляющую мышечную массу торса, и заканчивая черными джинсами на сильных бедрах. Скользнув взглядом обратно, задерживаюсь на широких плечах. А потом поднимаюсь еще выше, ненамеренно медленно веду по подбородку и губам.

Грудь наполняется каким-то трескучим и колючим теплом. Да, это именно то самое чувство, которое ровно дышать не дает… Поднимаю взгляд еще выше и судорожно тяну носом воздух — Тихомиров больше не смотрит в телефон, он смотрит на меня.

Черт возьми…

Второй раз за последние десять минут вынуждает меня краснеть и лихорадочно уводить взгляд. Хотя он-то вроде как и ни при чем. Это я по собственной глупости снова и снова умудряюсь оказываться в неловком положении.

Боже, надеюсь, то дурацкое сообщение он все же не прочел…

Костя так написал, словно мы с ним эту ночь вдвоем провели. То, что за этим стоит просто прощальный ужин у нас дома и ночная переписка, никто бы не догадался.

Ладно, плевать…

Мне ведь все равно, что Тихомиров обо мне думает. А если и решил, что мы с Измайловым вместе, то даже хорошо. В конце концов, это не так уж далеко от правды. После того, как я в новогоднюю ночь, поддавшись какому-то отчаянию, сама просила поцеловать, Костя взялся лезть ко мне, едва только окажемся наедине. Я все надеялась, что если не с первого раза, то в последующие что-то почувствую… Ничего. Не то чтобы противно, пока целует… Нет, противно позже, от самой себя. А с Измайловым просто никак.

Может, разлука отразит какие-то чувства? Я давно его знаю. Он всегда был рядом и помогал чуть что… Возможно, я буду по нему скучать? А потом привыкну, возникнет какая-то любовная привязанность… Главное, он хорошо относится к Мише, а Миша к нему.

— Мам, мам, — зовет сын. — Мы летим!!!

За своими мыслями не заметила, как самолет набрал высоту.

— Да, летим, — улыбаюсь так же широко и искренне.

— Уже можно отстегнуть? — спрашивает, показывая на ремень. — Я хочу встать и походить.

— Лучше не нужно, медвежонок. Смотри в иллюминатор.

— Нам лететь не меньше двенадцать часов, ты же не собираешься все это время держать ребенка пристегнутым? — низкий голос Тихомирова не просто вмешивается в наш с сыном разговор, по ощущениям, он словно врывается в наш мир.

Не знаю, почему он вдруг решил обратить на нас внимание. Возможно, заволновался, что Миша будет всю дорогу болтать. Люди, у которых нет детей, и которые, зная имя малыша, упорно называют его «ребенком», часто боятся, что их покой нарушит «чужое потомство».

Не хочу опускаться до грубости, а рвется почему-то именно она. Предпочитаю игнорировать неуместный вопрос, как Тимур игнорировал до этого нас. Он прищуривается, а потом просто опускает взгляд в телефон. Вскоре и вовсе втыкает в уши айрподсы.

Наконец, мы с Мишей можем спокойно разговаривать.

— Артур поругался с ним, потому что он злой?

Хоть Тихомиров и не слышит, мне, конечно же, неловко. Убедившись, что он продолжает что-то листать в телефоне, тихо задаю сыну встречный вопрос:

— Почему ты решил, что они поругались?

— Так бабушка сказала, — и отворачивается к иллюминатору. — Я ничего не вижу, — грустно вздыхает.

— Бабушка не так выразилась.

— Как это?

— Бывает такое, что говоришь совсем не то, что думаешь.

— Это когда врешь? Бабушка не врет.

— Нет, конечно. Но иногда так получается, что используешь не те слова, которые хотел бы. Не успеваешь подобрать правильные. Артур с Тимуром не ругались. И он не злой. Просто, — незаметно бросаю на Тихомирова еще один взгляд и понижаю голос, — считает себя слишком крутым.

Тихонько смеюсь, и Миша со мной.

Вскоре сын засыпает, и меня тоже начинает морить. Убедившись, что его ремень плотно сидит в замке, позволяю себе откинуться в кресле и закрыть глаза. Не знаю, сколько минут или часов сплю, но именно после пробуждения является худший мой кошмар.

Миши рядом нет.

10

Птичка

Миши нет. Его просто нигде нет! И Тихомирова тоже, словно катапультировался. Ничего не имею против, конечно… Но не с моим же сыном! Щипаю себя за руку в надежде, что все еще сплю. Но ничего не происходит. Я не просыпаюсь. Отщелкнув ремень, подрываюсь на ноги. Однако не успеваю сделать ни шагу. Открывается дверь уборной, и оттуда выходит Миша, а за ним следом — Тихомиров.

Облегчение скатывается по телу горячей волной. Но меня по-прежнему трясет от переживаний. Я все еще готова раскричаться, словно сигнализация в швейцарском банке.

Когда Миша добегает до меня, приседаю перед ним на колени и будто невзначай обнимаю, сдерживая безумное желание прижать изо всех сил.

— Почему ты не разбудил меня, сынок? — стараюсь не выдать медленно отступающей паники.

— Бабушка говорит, ты мало спишь, и будить нельзя. Я хотел потерпеть, но ты та-а-ак долго спала, что я уже не мог…

— Какие глупости, — быстро шепчу, еще слегка задыхаясь. — Конечно, можно будить! В любое время. Слышишь меня, медвежонок? Нет никакого «нельзя». Хотя нет, терпеть нельзя! В следующий раз, пожалуйста, сразу же меня разбуди. Запомнишь, малыш?

— Хорошо. Но это уже второй раз, как Тимур мне помог, — важно выговаривает Миша, а я лишь моргаю. — Я тут до-о-олго гулял по салону, смотрел на все, в кабине пилота был, покушал, попил сок и снова захотел в туалет.

Сколько я спала? Тысячу световых лет, что ли?!

— Эм-м… Ты, наверное, устал. Иди, посиди немного на своем месте. Я сейчас приду, — сын не горит желанием возвращаться в кресло, но все же послушно кивает и садится. Переведя взгляд на Тихомирова, пытаюсь звучать так же спокойно, как до этого: — Можно тебя на пару слов?

Не дожидаясь ответа, направляюсь в хвост самолета. Чувствую, что Тимур следом двигается, и все равно немного теряюсь, когда оборачиваюсь, а он, будто не зная границ личного пространства, подходит слишком близко и нависает надо мной. Мало того, что приходится голову задирать, чтобы смотреть ему в лицо, так еще дышу этим раздражающим все мои рецепторы парфюмом.

— Зачем ты это сделал? — выпаливаю сердитым шепотом.

— Твой ребенок хотел в туалет, я должен был позволить ему уссаться?

Стоит ли отмечать, что после этого вопроса и очередного обезличивания я прихожу в бешенство? Официально — я готова его ударить.

— Ты должен был меня разбудить! А не водить Мишу по всему самолету, зная, что я не разрешала этого делать!

— У тебя что-то с головой, Птичка, — замечает Тимур как бы между делом. Я киплю, а он, разговаривая со мной, словно делает мне одолжения. Мудачина! — Опекаешь пацана, будто параноик.

— Даже если и так, тебя это не касается. Потому что, да, ты верно говоришь — это мой ребенок, — задыхаюсь от злости. — А ты не знаешь, что такое быть родителем! Ни за кого не несешь ответственности! Не можешь адекватно оценивать опасность! Не можешь указывать мне!

— Остынь, ладно? — тон Тихомирова меняется. Он начинает злиться. Даже шагает еще ближе, заставляя меня отступать. Медведь, блин… Считает, что в жизни можно вести себя так же, как на ринге. Заталкивает в угол, сдвигая брови, наклоняется и впивается взглядом. — Займись лучше реальными проблемами своего пацана. В его возрасте уже пора ссать стоя. Иначе другие дети будут над ним смеяться. Если еще этого не делают.

Сын ничего такого мне не рассказывал… Но он и не скажет, не станет жаловаться. А я, признаться честно, не задумывалась, что должна настаивать и учить его мужскому способу опорожнять мочевой пузырь. Предполагала, что это происходит как-то естественно и непринужденно.

Ничего удивительного, что после едкого замечания Тихомирова я чувствую себя никудышной матерью.