Сьюзен Виггз - Прими день грядущий

Люк знал, почему брат решил выместить свой гнев на Марии. Весь город только и сплетничал о том, что произошло в прошлое воскресенье в церкви. Люк тоже поразился до глубины души, узнав, что Хэнс – не родной сын Рурка, и даже ощутил к нему искру сочувствия, когда Айви разорвала помолвку.

Но сейчас, мчась через лес, Люк чувствовал только гнев и холодный малодушный ужас: Мария была беременна и не могла постоять за себя, не причинив вреда ребенку.

Оказавшись на месте, Люк сразу заметил втоптанную в грязь маргаритку и разъярился еще больше, увидев, что Хэнс уже разорвал на Марии платье и теперь пытался раздеть ее.

Охваченный безудержным гневом, Люк схватил брата за воротник и отшвырнул от жены, затем, одним быстрым движением уложив его на землю, стукнул кулаком в лицо, до крови разбив скулу.

Подняв руки, Хэнс пытался закрыться от ударов, но Люк, бессвязно ругаясь, бил снова и снова по этому красивому лицу, ощущая какую-то черную радость. Сильнейший удар в живот буквально согнул насильника пополам. Люк прижал его коленом, чтобы Хэнс не мог откатиться в сторону, где-то в глубине сознания вспомнив другой бой, закончившийся смертью врага – Черного Медведя. Он понял, что добивается того же исхода.

Неожиданно сквозь красный туман, окутавший Люка, проник голос Марии.

– Люк, пожалуйста, остановись! Он ведь уже не сопротивляется! Ты же убьешь его!

– Вот именно! – прорычал Люк.

– Ты никогда не простишь себе этого!

Наконец он остановился и медленно выпрямился, чувствуя себя совершенно опустошенным и словно испачканным черным желанием убийства. Вздрогнув, Люк привлек к себе Марию:

– С тобой все в порядке?

– Она кивнула:

– Он… он долго пил. Я думаю, твой брат уже был не в своем уме.

Они посмотрели на неподвижное тело Хэнса: лицо залито кровью, нос разбит, один глаз заплыл.

Мария молча вытащила из кармана Люка носовой платок и приложила к ранам. Хэнс застонал от боли, пошевелился, затем приоткрыл здоровый глаз и осторожно провел языком по разбитой губе.

– Вставай, – грубо приказал Люк.

Хэнс медленно кивнул и, шатаясь, поднялся. Появился Гедеон, ведя под уздцы черного коня.

– Сейчас ты уедешь отсюда, – прохрипел Люк, яростно сверкая глазами. – Но если еще хоть раз появишься около меня или моей семьи, считай, что ты мертв.

Хэнс снова кивнул, твердо посмотрев на победителя.

– Я недооценивал тебя в детстве, братишка. Похоже, ты единственный в семье понимал, что мне ничего не нужно спускать с рук, – он заковылял к своему коню. – В моей жизни я делал очень много плохого, но никто, как ты, не умел все исправить.

Хэнс с трудом сел верхом и, встретившись взглядом с Марией, которая подала ему шляпу, проговорил:

– «Простите» – это слишком слабое слово извинения за то зло, которое я вам причинил.

Женщина кивнула и взяла его за руку:

– Я легко прощаю. Однако мне понадобится время, чтобы понять причины, по которым вы напали на меня, и поверить, что вам действительно было настолько плохо.

Хэнс надел шляпу, отсалютовав неуверенной рукой:

– Прощай, братишка.

– Ему может понадобиться врач, – прошептала Мария, глядя вслед всаднику.

– Он найдет его в соседнем округе, если еще соображает, что к чему.

ГЛАВА 29

Хэнс посмотрел на свое отражение в овальном стекле парадной двери, дома N 36 на Бедфорд-Роу, затем с довольной улыбкой поправил галстук и разгладил и без того безупречную рубашку. Его высокие модные ботинки блестели так же ярко, как и мех на бобровой шляпе. Правда, лицо Хэнса еще носило следы схватки с Люком и прочих потасовок, но время успело сгладить их, оставив лишь небольшой, в форме полумесяца, шрам на скуле и горбинку на носу.

Хэнс не переживал по поводу этих отметин. Одно время, правда, они задевали его честолюбие, но потом он научился смотреть на них, как на напоминание о тщательно выученном, хотя и слишком поздно, уроке.

Стоя на крыльце, Хэнс вспоминал события, которые привели его сюда, в дом человека, давшего ему жизнь. После столь памятной встречи с Люком он больше не вернулся в Лексингтон, а три года скитался вдоль Миссисипи, с легкостью скатившись в ту жизнь, которую вел раньше, до Айви. Ужасная боль, мучившая Хэнса при одной мысли об этой девушке, уже притупилась. При помощи виски и женщин он хотел заглушить ее совсем, но это никак не удавалось.

В конце концов, охваченный смутным чувством постепенно возрождающегося самоуважения, Хэнс стал однажды пассажиром одного из своих океанских судов, отходящего из Шипингпорта и дал волю любопытству, которое постоянно терзало его с момента выяснения тайны своего рождения.

Хэнс отправился в Лондон, чтобы увидеть человека, который был его отцом.

Сурового вида дворецкий ввел молодого человека в жарко натопленную роскошную гостиную. Стоя в ожидании у мраморного камина, Хэнс осматривал внимательным взглядом элегантный клавесин работы Гриссона, золотые корешки книг в шкафах вдоль стен, коллекцию цветного севрского фарфора…

В этой комнате так легко представлялась Айви, окруженная роскошью, читающая книги и воспитывающая детей. Дети… Именно скандал по поводу его собственного происхождения оттолкнул от него Айви.

– Хэнс Эдер?

Он резко повернулся и увидел хозяина дома, Эдмунда Бримсби, которого слуга вез в кресле на колесах. На коленях у него лежал плед, который скрывал слишком распухшие от подагры ноги. Румяное, цветущее лицо когда-то, очевидно, было весьма привлекательным, но сейчас его черты казались стертыми и расплывшимися.

– Вы Хэнс Эдер? – повторил вопрос Бримсби.

Хэнс одарил его своей самой очаровательной улыбкой:

– Да, это то имя, которое мне дали.

В этот момент в комнате появилась разодетая, пышно причесанная женщина. Она с неодобрением взирала на мир вообще и на Хэнса в частности.

– Вы, должно быть, сын моего кузена Рурка, – произнесла дама, небрежным жестом поправляя прическу.

Однако Хэнс заметил, как дрожала ее рука, и с неожиданной ясностью понял, зачем он сюда приехал. Ему хотелось показать этим слишком благополучным и довольным собой людям, что его нельзя забыть так, как мать.

– Да, Рурк Эдер воспитал меня, – с достоинством сказал он. – Я родился 14 ноября 1774 года в Дэнсез-Медоу, Вирджиния. Моей матерью была Пруденс Мун.

Упоминание этого имени вызвало различную реакцию хозяев дома. Если глаза Анжелы Бримсби превратились в ледяные алмазы ненависти, то, в отличие от жены, Эдмунд стал задумчивым, как человек, когда-то потерявший нечто очень важное для себя.

– Она умерла, давая мне жизнь, – холодно добавил Хэнс.

Плечи Эдмунда опустились. Судя по всему, Печаль, овладевшая им, была вполне искренней.