Патриция Райан - Сокол и огонь

— Вы сказали это.

— Нет! Вы извратили мои слова!

— Прекратите! — прорычал епископ Ламбертский. — Леди Фальконер, я приказываю вам следовать порядку судебного заседания, в противном случае вы отправитесь на костер немедленно. Вы поняли меня?

Потрясенная, Мартина опустилась на стул и растерянно взглянула в сторону Торна. Он сидел прямо и неподвижно, с видом холодного бешенства, не предвещавшим ничего хорошего. Мэтью, напряженно глядя ей в лицо, кивнул, показывая глазами на епископа.

— Да… милорд епископ, — запинаясь, пробормотала она. — Я поняла.

— Леди Фальконер высказала свое пренебрежение к Богу публично и открыто, — в наступившем молчании сказал отец Саймон. — Пусть введут первого свидетеля.

Одного за другим в зал суда ввели дворовых слуг замка Харфорд. Все они поклялись перед епископом в том, что Мартина, отказавшись признать Эйлис мертвой, во всеуслышание сказала: «Ко всем чертям волю Господа». Они показали также, что Мартина чародейством оживила умершую девочку и что Торн Фальконер напал на отца Саймона, который хотел воспрепятствовать ей.

Около полудня епископ объявил перерыв в заседании. Мартину препроводили обратно в камеру, где она как обычно получила свой ломоть хлеба и кружку разбавленного эля. Во второй половине дня перед судом предстали люди Бернарда, которые свидетельствовали о том, что Эдмонд Харфордский был, очевидно, неспособен вступить с ней в брачные отношения. Сам Бернард рассказал о том, что в спальне его брата нашли кувшин бренди с подмешанным зельем. Она не только отравила Эдмонда, объяснил он, но и его собственную жену, когда та заболела, принудив ее выпить чашу кларета, в котором тоже был впоследствии найден подозрительный осадок. Горестно склонив голову и перекрестившись, он сказал, что леди Эструда упала без чувств всего через несколько минут после того, как отведала напиток, и вскоре скончалась.

Последним свидетелем в этот день была Клэр.

— Миледи, — обратился к ней отец Саймон, — при расследовании этого дела, к несчастью, необходимо коснуться тех обстоятельств, которые могут оскорбить вашу невинность. Я говорю об обстоятельствах, связанных как с отношениями в законном браке, так и с самим актом супружества. Я глубоко сожалею, что вынужден затронуть эту тему в своих вопросах, но прошу вас понять, что все это служит во исполнение воли Господа.

— Я понимаю, святой отец, — ответила Клэр мелодичным голосом.

— Очень хорошо. Итак, скажите мне, за то время, которое вы служили леди Фальконер в замке Блэкберн, показалось ли вам что-либо необычное в ее отношениях с супругом?

Томительная и зловещая тишина.

— Кое о чем говорили слуги. Я слышала, будто бы любви между ними вовсе нет. И что, хотя они делят ложе, лорд Фальконер… не вступает в свои брачные права.

— Как вы можете объяснить это? — спросил один из судей.

— Ну, было известно, что она ведьма, — сказала Клэр. — Все это знали, в Харфорде по крайней мере. Поэтому я думаю, что она что-то сделала, чтобы он не мог осуществить свою власть над ней так же, как и сэр Эдмонд, упокой, Господи, его душу. — Она набожно перекрестилась.

Отец Саймон также осенил себя крестным знамением.

— Этого достаточно. Мы благодарим вас за показания, миледи, — сказал судья.

В эту ночь Мартина видела сон, очень яркий и подробный. Она вновь была дома. Теплый весенний свет струился через витражные окна ее спальни, через узкие стеклышки цвета морской воды, с пузырьками внутри, и лазурные солнечные квадратики сияли на разноцветном сарацинском ковре. На ложе, под белым узорчатым пологом, спал ее муж. Неожиданно он проснулся и посмотрел на нее. Его глаза светились глубокой синевой, страстный взор, обращенный к ней, был полон необыкновенной тоски. Ее сердце сжалось, и она бросилась к нему.

— Торн! — закричала Мартина и очнулась с его именем на устах.

Это уже не было сном. Она была не дома, а в Бэттлском аббатстве, в заключении и под судом по обвинению в ереси. Может быть, она никогда больше не увидит замок Блэкберн, и ей уже не придется ни разу быть рядом с Торном, коснуться его или поговорить с ним. Он дал ей дом, где было тепло и уютно, украсил для нее их жилище, защищал ее…

Мартина почувствовала боль при мысли о том, что она уже не сможет сказать ему о своей благодарности. Она не успела сказать те слова, которые должна была произнести давным-давно. Ей было все равно теперь, что он не любил ее и сильнее всего в нем было желание быть владельцем этой земли; такова его природа, и винить его в этом бессмысленно. Главное, что она заставила мужа расплачиваться за грехи своего отца Журдена.

Отчаяние жгло ей грудь так же невыносимо, как однажды в детстве, когда она в последний раз перед разлукой смотрела на Райнульфа, уезжавшего из монастыря Святой Терезы, и слова, которые бились в ее сердце и душили ее, не шли с языка. Но теперь это чувство стало сильнее. Оно было отравлено горечью вины за то, что слишком долго она оставалась в плену своих болезненных фантазий и возвела из них крепость, неприступную, как стены замка Блэкберн, крепость, которую Торн так и не смог разрушить.

Ее привели в зал. Начался второй день процесса. Торн сидел на том же месте, что и накануне. Он улыбнулся. Ей показалось, что его глаза осветились надеждой, похоже, он хотел придать ей уверенности. Он кивнул в сторону судей. Обернувшись, Мартина увидела, что брат Мэтью в сопровождении какого-то незнакомца стоял перед епископом Ламбертским.

— Что опасного находит милорд епископ в том, чтобы выслушать показания этого человека? — спрашивал приор, пока Мартина шла к своему месту в центре зала и усаживалась на узенький стул.

Гневным жестом епископ стиснул подлокотники своего трона. Драгоценные перстни блеснули разноцветным огнем.

— Разве я сказал, что нахожу это опасным? Вы очень самонадеянны, брат.

— Значит, вы даете мне разрешение опросить свидетеля?

— Нет! — выкрикнул отец Саймон, вскакивая со своего места. — Это против правил! Я не позволю вам!

— Вот как, — сказал Мэтью. — Прошу прощения, милорд епископ. Я, право, не знал, что должен сперва обратиться к отцу Саймону. — В публике послышались смешки. — Я лишь простой священник и не думал, что право принимать решения в этом случае принадлежит…

— Что такое?! — взревел епископ Ламбертский.

— Милорд епископ, — начал отец Саймон, подобострастно сгибаясь в поклоне, — я всего лишь имел в виду…

— Займите свое место, отче! И не смейте впредь возлагать на себя мои обязанности. Если я намерен выслушать свидетеля, я его выслушаю. — Он махнул пухлой рукой в сторону Мэтью. — Приступайте, брат. Да покороче.