Паулина Гейдж - Дворец наслаждений

Мне удалось спастись от этой ужасной участи, и я, закрыв глаза, решила думать о чем-нибудь другом. Зачем царевич вызвал к себе Мена? Что скажет он мне завтра? Что делают сейчас узники? Паис, наверное, диктует последнее послание своей сестре Кавит, а может быть, и Гуи, которое сестра тайно ему переправит. А Гунро? Наверное, Банемус сейчас находится у нее, утешая и уговаривая набраться мужества. Думаю, что истерика случилась у нее не столько от страха смерти, сколько от сознания, что ее жизнь окончилась, так и не начавшись. «Я еще не жила!» — вопила она, и я содрогнулась от мучительной тоски, прозвучавшей в ее словах.

Наконец я уснула и наутро проснулась бодрая, в хорошем настроении. Ярко сияло солнце, во дворе слышались звонкие голоса и веселый смех. Дети резвились возле своих занятых разговорами матерей и с визгом плескались в фонтане. Бегали слуги, таская подушки и блюда с яствами и расставляя белоснежные навесы, которые трепетали над головами женщин, словно запутавшиеся в силках птицы. Некоторые женщины сидели поодаль и были заняты диктовкой писем или беседой с управляющим.

В бане раздавались женские голоса и плеск воды, во влажном воздухе плавал аромат благовоний. Ко мне подошли несколько женщин и вовлекли в беседу. За ночь известие о суде и его последствиях каким-то загадочным образом распространилось по всему гарему, и теперь у меня жаждали выведать подробности. Я немного поболтала с женщинами, пока меня мыли, массировали и умащивали. Одна из них даже спросила, не собираюсь ли я снова заняться врачеванием, раз уж вернулась в гарем. Я честно ответила, что, хотя фараон и подарил мне свободу и позволил набрать в своей кладовой целебных трав, заниматься медициной мне не разрешили, а кроме того, я собираюсь покинуть гарем и поселиться вместе с сыном в каком-нибудь тихом месте.

Вернувшись к себе, я с аппетитом позавтракала, отметив про себя, что когда попала в гарем впервые, то держалась несколько особняком. Конечно, я лечила разные мелкие недуги обитательниц гарема, но вместе с тем рассматривала их как своих врагов, пытавшихся отнять у меня внимание фараона, своих потенциальных соперниц в безжалостной борьбе между ревнивыми и честолюбивыми наложницами. Все это прекратилось, когда я попала в Дом царских детей, где родила Камена и провела некоторое время, но тогда я была в такой ярости и отчаянии, что по-прежнему держалась от всех в стороне, считая их послушными и покорными овцами. Страх, невежество и нервозность крестьянки, попавшей в непривычную для себя компанию высокопоставленных женщин, — вот что послужило источником моей отчужденности. Честно говоря, я считала, что мало изменилась с тех пор. Тщеславие и гордость не покидали меня с самого детства. Однако теперь я никого не боялась, ибо разве спасли Паиса от краха его благородное происхождение и богатство?

Меня вызвали только вечером. За день я продиктовала еще одно письмо своему брату, а также разузнала у одного из дворцовых чиновников, где в Египте продаются поместья и фермы. Мне указали на южный район, недалеко от Фив, но мне очень не хотелось жить вблизи Амона и его жрецов. Продавались также поместья в Среднем Египте, но, опять же, мне не хотелось жить в непосредственной близи от Асвата.

Были земли, объявленные хато, кроме того, обширные угодья Паиса перешли в собственность двойной короны, но я предпочла бы снова вернуться в жалкую лачугу, чем просить у фараона земли осужденного генерала. Пусть другие стервятники обгладывают его кости. Тут я вспомнила о своем прелестном маленьком поместье в Фаюме. Сейчас оно принадлежит другому человеку. Его плодородные земли кормят других людей, а дом, который я так мечтала восстановить, хранит в себе чужие мечты. Я попросила принести мне полный список поместий, представленных на продажу. Мне стало очень грустно. Наверное, стоит спросить Камена, где бы ему хотелось жить.

После обеда я поспала, потом снова поела, потом Изис привела служанку-косметолога и принесла мне платья и сандалии. Когда она застегивала на мне золотой плетеный пояс, который я подобрала к голубому платью, в дверях показался царский глашатай и поклонился. Я была готова: на голове — тонкие золотые цепочки, глаза обведены черным, веки выкрашены в голубой цвет, ладони и ступни покрыты хной.

Я последовала за глашатаем. Мы прошли через двор, затем через главные ворота гарема и вышли к помещениям слуг. Прошли мимо стражников, охранявших вход во дворец, свернули направо и поднялись по лестнице, ведущей мимо тронного зала в покои царевича. Там мы прошли по узкому коридору, который вел в апартаменты братьев Рамзеса, свернули направо и подошли к небольшой двери. Глашатай постучал, и нам открыл слуга. Глашатай объявил мое имя и титул, поклонился и вышел.

Царевич ответил на мое приветствие. Он сидел за столом, заваленным свитками папируса, и разговаривал с двумя людьми, которые при моем появлении почтительно со мной поздоровались и тут же ушли. Мы остались одни.

Я со страхом оглядела комнату. Она не изменилась. Просторная, обставленная немногочисленной, но очень дорогой мебелью, эта комната по-прежнему носила отпечаток чего-то временного, словно была ненастоящей, тогда как реальная жизнь царевича протекала где-то за ее стенами. Думаю, что так оно и было, поскольку государственные дела уже вынуждали Рамзеса почувствовать тяжесть двойной короны.

Знаком велев подойти, царевич окинул меня по-мужски оценивающим взглядом. Сам он уже явно отдохнул, его взгляд стал ясным. Обойдя стол, он оперся о его край и скрестил руки на широкой груди.

— Ну что, моя госпожа Ту, — властным тоном спросил он, — довольна ты наконец?

— Странный вопрос, мой повелитель, — ответила я. — Возможно. Хотя последствия моего стремления добиться правды оказались гораздо страшнее, чем я предполагала.

Царевич поднял черную бровь.

— Эти люди совершили святотатство, изменив богу и посягнув на его жизнь, — спокойно ответил он. — Ты тоже, но их грех тяжелее. Я удивлен, что ты их жалеешь. Они-то использовали тебя с холодным расчетом, и это особенно мерзко.

— Вы тоже когда-то использовали меня! — выпалила я по своей проклятой привычке говорить первое, что придет в голову. — Вы обещали мне царскую корону за то, чтобы я не забывала напоминать фараону о ваших достоинствах.

— Ах да. — Царевич отреагировал так быстро, словно только и ждал этого обвинения. — Но я ведь честно признался тебе, что делаю это исключительно ради процветания Египта. Ты ошиблась, да к тому же еще попала в некрасивую историю.

Я чуть не ответила, что его честность была тогда столь же притворной, как и моя, но вовремя прикусила язык. В конце концов, он скоро станет богом.