Мэри Патни - Обаятельный плут

Робин помолчал, давая Макси возможность уяснить сказанное.

— Твой отец вовсе не бросил тебя на произвол судьбы, — продолжал он. — Наоборот, он думал только о тебе. Он умер, чтобы обеспечить твое будущее, потому что не мог сделать этого при жизни. Он не понимал, что ты предпочла бы ухаживать за больным месяцы и годы, но он поступил так из любви к тебе.

Глаза Макси ожили. Она закрыла лицо руками и прошептала:

— Это совсем другое дело. Не знаю почему, но мне стало гораздо легче.

— Вы с отцом беззаветно любили друг друга, — продолжал Робин. — Как бы тебя ни оскорбляли люди типа миссис Лодж, как бы ни дразнили полукровкой, ты всегда знала, что отец любит тебя. Думая, что он убил себя, ни разу не вспомнив о тебе, ты решила, что вся твоя жизнь была построена на лжи.

Макси подняла голову и тыльной стороной ладони вытерла мокрые глаза.

— Откуда ты знаешь, если я сама этого не понимала?

— Осветив темные закоулки моей души, ты одновременно открыла мне свою. — Он подошел к ней и закрыл ей руками уши. — «Когда человек в горе, он теряет слух. Пусть эти слова вернут тебе способность слышать». — Потом он прикрыл ей глаза. — «Горе закрыло от тебя солнце, и ты оказалась в темноте. Я возвращаю тебе солнечный свет». — Он встал перед ней на колени, так что их глаза оказались на одном уровне, и положил руки крест-накрест ей на, грудь. Сердце ровно билось у него под ладонями. «Твои мысли целиком отданы горю. Освободи их, не то ты тоже зачахнешь и умрешь». — Он взял ее за руки. — «Твое горе лишило тебя сна, и твоя постель кажется тебе жесткой и неудобной. Я сделаю ее мягкой». — Робин поцеловал сначала одну ее руку, потом другую. — Твой отец больше всего на свете желал тебе счастья. Во имя него ты должна найти дорогу из темноты.

Макси закрыла глаза. По ее щекам текли слезы.

— Как ты все это запомнил, Робин? — прошептала она.

— Эти слова высечены в моем сердце, Канавиоста.

Открыв глаза, Макси сказала:

— Отец никогда не говорил со мной о своем здоровье. Ему была отвратительна всякая мысль о слабости. Покончить с собой, зная, что я тут же получу наследство, а он избавится от медленной мучительной смерти — это так на него похоже. Я сама бы об этом догадалась, если бы не была поглощена своим горем. — Она полувсхлипнула-полуусмехнулась. — А что он и под конец сплоховал — это тоже так похоже на Макса. Без меня он был как без рук.

— Бывает, что о самом важном труднее всего догадаться.

Глубоко обрадованный тем, что Макси опять в состоянии шутить, Робин отпустил ее руки, поднялся с коленей и присел на край письменного стола. Теперь, когда она пришла в себя, он опять ощутил всю ее притягательность. Стараясь отвлечься от этих мыслей, он спросил, глядя на горящий табак:

— В этом скрывается какой-то особый смысл?

— Индейцы считают табак священным.! Его жгут, когда хотят, чтобы табачный дым донес их молитвы и желания до духов.

Робин, как он уже говорил, верил в целесообразность принесения жертв богам удачи. Он взял из коробочки щепотку табаку и бросил ее на горящую горку.

— Какое желание ты загадал? — спросила Макси.

— Если я тебе скажу, это не помешает его осуществлению?

Макси улыбнулась.

— По-моему, это не играет роли.

Еще минуту назад Робин говорил себе, что сейчас не время требовать от нее окончательного ответа. Но, увидев ее неотразимую улыбку, он махнул рукой на осторожность.

— Я загадал, чтобы ты вышла за меня замуж. Макси посерьезнела и откинулась в кресле, потуже запахнув вокруг себя его куртку. От нее исходил слабый знакомый запах.

— Это опасная привычка — предлагать мне выйти за тебя замуж. А что, если я возьму и соглашусь?

— Я только об этом и мечтаю, — серьезно ответил Робин.

Макси вздохнула и опустила глаза. Можно было избегать этого разговора, пока вопрос о смерти ее отца оставался нерешенным. Но больше у нее не было предлога отказывать Робину в окончательном ответе.

Она подняла голову и испытующе посмотрела на Робина. Он был так близко, что до него можно было дотронуться рукой, но непроходимая пропасть лежала между ней и этим человеком с яркой внешностью, небрежной уверенностью в себе, врожденной аристократической элегантностью.

— Мы слишком разные, Робин. Я — дочь безалаберного книготорговца и женщины, которую у тебя в стране считают дикаркой. А за тобой — поколения богатства, хорошего воспитания и привилегий. — Макси старалась говорить ровным голосом, словно ее решение было очевидно. — Сейчас ты хочешь на мне жениться, но пройдет время, и ты об этом наверняка пожалеешь.

— А ты пожалеешь? — тихо спросил он.

— Конечно, пожалею, если увижу, что ты жалеешь, — ответила она и вдруг поняла, что в этих простых словах заключается суть стоящей перед ней дилеммы. Любя его так сильно, она не вынесет сознания, что он сожалеет о женитьбе на ней. Как бы тщательно он ни скрывал это сожаление под маской вежливости и обаяния, она все равно догадается.

— Ты ошибаешься, Макси. Разница между нами поверхностная, но у нас много общего в главном. Мы оба чужие среди своих. Ты — потому что в тебе течет смешанная кровь, и ты по-настоящему не принадлежишь ни к миру отца, ни к миру матери. Я немного понимаю, каково это, потому что, несмотря на богатство, привилегии и вереницу высокородных предков, мне, как и тебе, не было места в моем мире. Может быть, все сложилось бы иначе, если бы у меня была мать, или если бы отец не питал ко мне такого отвращения. — Робин иронично усмехнулся. — Но скорей всего я был бы чужим, даже если бы моя мать не умерла. Почти в каждом поколении Андервиллей рождалась паршивая овца, и мои воспитатели уверились, что я одна из них, еще до того, как я начал ходить. Мне всегда хотелось запретного. Все, что я делал, доказывало, что я от природы неисправим. Я сомневался в том, в чем сомневаться не полагалось, отказывался подчиняться приказам, с которыми не был согласен, сочинял истории, которые истолковывались, как злобная ложь, Робин поднял свою искалеченную руку. — По-латыни «левый» — дурной, вредный, отсюда и отношение к левшам. Воспитатель, которого мне наняли перед школой, считал, что я пишу левой рукой назло ему. Иногда он привязывал ее мне за спину, чтобы заставить писать правой. Порой он до крови бил линейкой по левой ладони. Я, наверное, был единственным в Англии мальчиком, который считал, что в школе лучше, чем дома.

Только сейчас Макси до конца поняла, какое у Робина было безрадостное детство. Неудивительно, что в нем не осталось места для любви. Как же он все это пережил, сохранив чувство юмора, ясную голову и доброту? У нее душа болела за него с Джайлсом, двух одиноких мальчиков, которые заслуживали гораздо лучшей участи. Хорошо хоть, что их было двое. Но все же…