Шелли Такер - Объятия незнакомца

– В Париже, – не задумываясь, ответил он. – В тот день, когда вы потерялись. Я испугался, что никогда больше не увижу вас. Я страшно злился. Злился, что вы ушли, а еще потому, что заставили меня испытывать такие мучения. Той ночью я пришел в вашу комнату, потому что не мог оставить вас одну. Потому что страшно беспокоился за вас. – В его голосе не осталось и следа от прежней холодной отчужденности. – И с того дня мое чувство к вам становилось все сильнее.

– Итак, – сказала она, – если все это правда, то вы, милорд, еще в Париже знали о ваших чувствах. – Она вздернула голову и устремила на него полный упрека взгляд. – Помнится, как-то раз вы сказали мне, что я недостаточно доверяю своим чувствам, но вы, милорд, грешите тем же. Если вы полюбили меня, как вы утверждаете, если так давно знали о своей любви, тогда почему продолжали лгать мне? Вы, питая чувства ко мне, обманывали меня. Почему вы не сказали правду, почему не открылись мне? Ведь такая возможность была у вас!

– Неужели вы полагаете, что я не думал об этом? Вы и вообразить себе не можете, сколько раз я был на грани того, чтобы рассказать вам всю правду. Но представьте, если бы я рассказал, что бы вы сделали? Да вы сбежали бы. Вы помчались бы навстречу опасности. Вы исполнились бы презрения ко мне, как презираете меня сейчас. Я знал, что могу потерять вас, и эта мысль была мне невыносима. Я все надеялся... – Он сдавленно засмеялся. – Надеялся, как дурачок, что мне каким-то образом удастся все объяснить вам позже. Что удастся вымолить у вас прощение.

– Нет, не поэтому вы молчали, – возразила Мари. – Вы думали о своем. Я нужна была вам для спасения Англии.

– Да, – выпалил он. – И поэтому тоже. А вы бы хотели, чтобы я забыл о деле? Черт возьми, Мари, скажи мне, ты могла бы полюбить мужчину, который из-за собственных интересов готов забыть об интересах родины?

– Не знаю, – тихо ответила она. – Я знаю одно: я не могу любить человека, у которого признания в любви перемежаются с ложью.

Макс закрыл глаза и шумно выдохнул сквозь стиснутые зубы.

– Хорошо, пусть ты считаешь прежние мои признания неискренними, фальшивыми – как тебе угодно. Но зачем, по-твоему, я продолжаю твердить об этом сейчас? Сейчас-то какой мне в этом прок?

– Очевидно, у вас есть свои резоны. Если вы не доставите меня, куда должны доставить, вас обвинят в измене. Ваш брат Саксон весьма недвусмысленно дал мне это понять.

– Черт, Мари...

– Но мне безразлично, выдадите вы меня или нет! В любом случае вы не получите от меня ничего! Я никому не скажу формулу. Особенно теперь... – Она задрожала, подумав о мучениях, выпавших на долю Джулиана. – Никому. Ни вам, ни вашему начальству, ни французам – никому. Я готова вынести любые угрозы, даже пытки. Я буду молчать!

Несколько мгновений Макс смотрел на нее молча.

И вдруг сделал нечто совершенно неожиданное.

Он расплылся в улыбке.

– Да-а, – проговорил он, – теперь я вижу, как права ты была вчера. Только сейчас я понял, как ты была права, утверждая, что я не знаю тебя. – Его глаза мерцали тем же серебристым светом. – Я и вправду не знал тебя. Я видел в тебе добрую, сострадательную, умную женщину, но только сейчас понял, что ты к тому же страшно упрямая. Хоть и не думал я, что придется делать тебе такие признания, но скажу – такую Мари я люблю даже больше той, которую любил все это время.

Она отвернулась – безмолвная, трепещущая, боясь глядеть на него.

Боясь снова поверить ему.

– И последнее, что я хотел обсудить с тобой, – осторожно продолжил он: – Вполне может быть, Мари, что ты сейчас носишь моего ребенка.

Вздрогнув, она обернулась к нему и застыла в ужасе.

А затем, почувствовав вдруг страшную слабость в ногах, медленно опустилась в кресло.

Боже милостивый, почему же она сама не подумала о таком исходе?

Ребенок. Его ребенок.

Ее рука как-то сама собой легла на живот. Ее щеки пылали.

– Нет... я... я...

– Что, Мари? Что ты будешь делать? Как собираешься жить? Одна, в бегах... да еще с ребенком на руках.

Она мотала головой, отчаянно пытаясь собраться с мыслями.

– Я... я спрячусь. Они не найдут меня. Я изменю имя, внешность. Поселюсь вдали от всех, кто знает меня.

Она взглянула на Макса, вдруг ужаснувшись мысли, что может никогда не увидеть его.

Господи! Да что же такое происходит с ней, если даже после того, что он сделал, она продолжает любить его?

– Не получится, – сказал он просто.

– Почему?

– Потому что я отыщу тебя. От остальных ты, возможно, и спрячешься, но от меня никогда. Где бы ты ни скрывалась, я найду тебя. Ты сбежишь – я брошусь вдогонку, ты ускользнешь – я поймаю тебя. Я люблю тебя, Мари Николь ле Бон.

Она закрыла ладонью глаза. Ей стоило невероятных усилий сдержать слезы. У нее не оставалось сил, чтобы спорить с ним.

– Пуститься в бега это не выход, – сказал он. – У меня есть другой план, и он может сработать. Но для этого я попрошу тебя быть откровенной со мной. Скажи, остались ли где-то хоть какие-то крупицы того соединения?

Она покачала головой.

– У Армана был всего один крохотный пакетик, и он отдал его военным.

– А они испытали его на корабле Джулиана. Они оставят тебя в покое, только если получат от тебя такой же порошок.

– Все, что у меня было, сгорело вместе с лабораторией. Если только я снова приготовлю его...

– Отлично. Значит, мой план имеет шансы на успех. Уронив руку на колено, она недоверчиво посмотрела на него.

– Какой план?

Таинственная улыбка заиграла на его губах:

– Мы дадим им то, чего они так жаждут.

Глава 26

– Мы пришли к соглашению, милорд.

Макс поставил стакан, чувствуя, как по телу его разливается тепло оттого, что он коснулся ее плечом. Прикосновение было случайным, но она, разумеется, думала иначе.

– Прошу извинить меня, мадемуазель, – подчеркнуто-вежливо произнес он, возвращаясь на свою сторону стола.

Мари высыпала содержимое стакана в один из ящиков. Два десятка совершенно одинаковых ящиков для рассады, все надписанные и заполненные землей, из которой уже пробивались молодые побеги, были выстроены ровными рядами на огромном столе.

– Я согласилась сотрудничать с вами только из научного интереса, – напомнила она.

Макс решил не придавать большого значения той презрительной отчужденности, с которой она разговаривала с ним – как старался не обращать внимания на боль в груди, левом плече, в голове, – и потушил горелку.

– Конечно, мадемуазель. – В его тоне, однако, прозвучала злость. – Я отлично помню ваши слова. Наше сотрудничество обусловлено «исключительно интеллектуальным, научным, рациональным интересом».