Лора Бекитт - Любовь и Рим

Внезапно кто-то легко, почти невесомо опустил руку на ее плечо, и Ливий почудилось, будто ее хотят столкнуть вниз. Она резко повернулась – и замерла. Все эти легенды о богах, могущих принимать облик людей… Ее сердце колотилось так, будто она только что выпила смертельный яд, черты лица обострились, глаза расширились, как у безумной…

С минуту Ливия смотрела в такое же изменившееся от страдальческого изумления лицо, потом Гай Эмилий порывисто прижал ее к себе, и тогда сразу пришло то, чего не было так давно, – слезы.

– Я долго шел за тобой, гадая, не видение ли это. А потом подумал: нельзя позволять тебе входить в ворота Акрополя – иначе ты исчезнешь, и я больше тебя не увижу.

– А мне казалось, я видела тебя на улице. И я молила Аполлона о нашей встрече.

– Я только вчера поставил статуэтку Аполлона в своей комнате! – засмеялся Гай, и в его смехе была позабытая радость.

На глазах молодой женщины все еще блестели слезы. Она и желала и страшилась их встречи. Что может быть хуже тронутой печалью близости, похожей на любимую, но безнадежно старую, отслужившую свой срок вещь!

– Ты давно в Афинах?

– Да. А ты?

– С июльских ид. Но завтра мы уезжаем.

– Тогда поторопимся – нам ведь надо о многом поговорить.

Они не сговариваясь повернули назад и стали спускаться вниз.

– Где ты меня видела? – спросил Гай.

Ливия ответила, и он кивнул:

– Да, это мог быть я. Я живу на той улице.

– Меня смутила твоя одежда.

Хотя Гай продолжал улыбаться, в его темных глазах блеснуло что-то острое.

– Я больше не римлянин, Ливия.

Она удивилась:

– Разве ты можешь стать кем-то другим?

Он передернул плечами:

– Наверное, нет, но… Я не хочу об этом говорить. Все равно теперь у меня иная жизнь.

Ливия помолчала. Потом спросила:

– Как же ты живешь?

– Читаю лекции в риторской школе. Летом занятий нет, так что сейчас у меня мало работы: два-три ученика, которым не все удавалось в году, да еще готовлю нескольких к поступлению в школу. Жду осени. Знаешь, вообще мне нравится: я имею дело с тем, что понимаю и люблю, – с поэзией, философией. Платят, конечно, немного, но нам хватает.

Ливия заметила это «нам», но подумала, что Гай оговорился.

– И ты намерен так жить всегда? – рискнула спросить Ливия.

– Не знаю. Одно могу сказать совершенно ясно и твердо: я никогда не вернусь в Рим.

Они сошли с холма и остановились. Ливия смотрела в напряженное лицо Гая с большими, пристально глядящими, словно бы не только на нее, но и куда-то вглубь себя глазами. Он был таким всегда. И в то же время в чем-то сильно изменился. Ливий почудилось, часть того, что сближало их, порою делая единым целым, исчезло. Что было повинно в этом? Время? Они сами? Или что-то еще?

– Я не такой, как ты, – прибавил он. – Едва ты соприкасаешься с надеждой, как в тебе возрождаются внутренние силы. А мне понадобится много времени. Может, и жизни не хватит. И все-таки сейчас я доволен: я не один, не сам по себе, я – часть чего-то общего. Наверное, это необходимо почувствовать, чтобы обрести какую-то мудрость. А теперь вот встретил тебя – чего мне еще желать?

Ливия прислушалась: нет, в его словах не было иронии. Гай оглянулся:

– Куда бы нам пойти? На берег моря? У тебя есть время? У нее совсем не было времени, однако Ливия согласно кивнула. Она последовала бы за ним хоть куда, даже в подземное царство: сейчас мгновенья их внезапной, чудесной встречи в ее глазах имели ценность, равную всей как будущей, так и прожитой жизни.

Они спустились по желтой, словно пролитый мед, сверкающей от солнца Пирейской дороге, миновали порт и долго пробирались между шершавых от соли, горячих камней, отыскивая уединенное местечко.

Ливия почти сразу села на гальку и смотрела на мелькавшие меж поросших водорослями черных камней пенные волны и тянущиеся вдаль причудливые очертания берега. Пахло морской солью, иногда до лица долетали колючие брызги.

Гай продолжал стоять, его глаза были прищурены от солнца, сандалии тонули во влажном песке, а ветер трепал концы пропущенного под правой рукой гиматия. Его лицо сохранило свою красоту, но это было лицо уже не юноши, а мужчины, и Ливия замечала в нем много такого, чего не видела прежде: какую-то странную невозмутимость, даже жесткость. Теперь, когда Гай думал или просто молчал, его взгляд словно бы источал темную силу, природу которой Ливия не могла понять.

– С кем ты приехала? – спросил он.

– С Луцием и Асконией, – сказала Ливия и, подумав, прибавила: – Я узнала о том, что ты жив, совсем недавно – Юлия сказала.

Гай молчал, глядя вдаль и не меняя позы, тогда молодая женщина промолвила:

– У меня нет никаких оправданий своему поступку.

– Они не нужны. Если ты вернулась к Луцию, значит, просто не могла поступить иначе.

– Могла. Иногда я сама не понимаю, почему это сделала.

– Наверное, ты чувствовала, что так будет лучше. Ливия медленно покачала головой:

– Мне нужно было согласиться уехать с тобой в день похорон Цезаря.

– Вспомни, что я ответил, когда ты пришла ко мне еще до свадьбы с Луцием и просила увезти тебя из Рима? Я дорого заплатил за свою ошибку. Вероятно, боги бывают справедливы, когда не щадят тех, кто безжалостен к чувствам других людей.

Ливия встала, подошла к нему, легко ступая по камням, и заглянула в лицо.

– Если б только я была свободна, как в юности, то ушла бы с тобой не глядя, без сожаления бросила бы Рим и всю эту жизнь…

– Беда в том, что мы никогда не бываем полностью свободны, Ливия. Я тоже связан, конечно, не так сильно, как ты, но все же…

В ее глазах был вопрос и – предчувствие нового удара.

– У меня есть жена, – сказал Гай.

Если б холм Акрополя вдруг начал разваливаться на части прямо на ее глазах, она не изумилась бы так сильно.

– О нет! – Гай сделал неопределенный жест рукой. – Ее невозможно сравнивать с тобой! Простая греческая девушка, она не умеет читать, не говорит по-латыни. Она согласилась бы жить со мной и так, будучи моей рабыней. Но я дал ей свободу и женился на ней.

– Почему?! – вырвалось у Ливий.

– Таковы мои представления о порядочности. Хотя не только поэтому. Говорят, жизнь загорается от жизни: в то время я очень нуждался в ком-то, а она так любила меня… Потом знаешь… недавно я купил ей новую одежду и украшения, и она так обрадовалась, что я почувствовал себя почти счастливым. Притом, что мне хорошо известно: я буду нужен ей даже совсем нищим…

Сердце Ливий сжалось от ревности и горя. «Но ведь рано или поздно она родит тебе детей, и кровь рабыни-гречанки смешается с кровью рода Эмилиев!» – хотелось выкрикнуть ей, но она сдержалась и произнесла угасшим голосом: