Паулина Гейдж - Проклятие любви

– Мекетатон бледна, – сказала Тейе. – Многих ли этим летом коснулась лихорадка?

– Атон защищает свою семью, – коротко ответил Эхнатон. – Мекетатон ничего не коснется.

18

Тейе провела еще одну ночь в покое и тишине дома Эйе, но потом ей все же пришлось осмотреть приготовленное для нее поместье и сказать, что оно ей подходит. Дом с садом, сбегавшим к реке, был выстроен к северу от дворца, его территорию от покоев фараона отделяла только стена с прорезанным в ней проходом. Напротив, через дорогу, стоял Большой дворец. Тейе предпочла бы нечто более удаленное от города, некое убежище, где она могла бы скрыться в любой момент, но, видя, с какой гордостью и волнением Эхнатон показывает ей комнаты, не посмела возразить. Он явно сам занимался выбором отделки и мебели в доме, он постарался, чтобы бордюры и рельефы на стенах напоминали те, что она любила в Малкатте. Но, несмотря на все его старания, едва перешагнув порог этого дома, Тейе поняла, что могла бы провести здесь долгие годы и так никогда и не развеять дух напыщенного великолепия, которым был пропитан весь город, и которое она все больше и больше начинала ощущать на себе.

Приказав Хайе распаковывать вещи, она отправилась в храм на церемонию освящения ротонд, которые построил фараон. За два дня, проведенные в городе, Тейе уже начала привыкать к грандиозному стилю, поэтому внутреннее убранство храма не удивило ее. Здесь не было череды дворов, перетекающих друг в друга, которые, уменьшаясь, становились все более уединенными и заканчивались маленьким святилищем, в полумраке которого хранится божница. Хотя здание было так велико, что Тейе чувствовала себя маленькой и незащищенной – и это почти физически давило на нее, – оно состояло всего из двух дворов: огромного наружного, сплошь уставленного жертвенниками, куда попадали, миновав три пилона и обсаженную деревьями аллею, и еще более огромного внутреннего, где жертвенников было еще больше, их белые сверкающие ряды вели к главному алтарю. Хотя дворец был переполнен статуями Эхнатона и в городе они стояли везде, здесь, в храме, не было ни одной. Разумеется, – думала Тейе, пот скапливался у нее под париком и в подмышках, пока она стояла с Бекетатон в удушающем фимиаме, который курился по всему храму, – нет, если фараон и его семья – это сам Бен-бен. Единственным местом, где можно было укрыться от солнца, оказались небольшие, сложенные из камня ротонды, которые Эхнатон повелел возвести для обновления волшебной силы – для себя, для императрицы и Бекетатон, и, когда первая часть церемонии подошла к концу, Тейе с облегчением шагнула под каменный свод. Стоя в благословенной тени, она смотрела, как фараон, окруженный жрецами, поднялся по ступеням к высоко расположенному алтарю, и полуденная служба началась. С наружного двора доносились стройные хоровые песнопения. Звенели кимвалы и трещали систры. Языки пламени, почти невидимые при ярком солнечном свете, взвивались от факелов в руках сотен служителей, которые ждали перед жертвенниками, чтобы зажечь груды пищи и цветов. Эта ротонда, конечно, – важный и священный предмет, – размышляла Тейе, взглянув на Бекетатон, стоявшую с широко раскрытыми глазами чуть впереди, под богато украшенным навесом своей ротонды, – но здесь я бы предпочла свой собственный балдахин и пару носителей опахал, чтобы отгоняли мух. Видя, как Эхнатон воздевает отягощенные золотом руки к безжалостному небу, а жрецы вскрикивают и падают вокруг него на горячие камни, она гораздо сильнее прониклась достоинством и благородством, которое всегда проявлялось в ее сыне во время богослужения, чем суровым великолепием своего окружения.

В этот вечер, когда ее впервые омыли и одели под высоким, украшенным звездами потолком нового дома и отнесли в залу для личных приемов фараона, он показал ей золотую погребальную раку.

– В скалах за Ахетатоном для тебя, матушка, украшают гробницу, – пылко произнес он. – Ты будешь покоиться под его защитой. Взгляни! – Он обошел вокруг согнувшихся слуг, У которых дрожали руки под тяжестью ноши. – Я повелел, чтобы на ней выгравировали твое изображение – твое бесценное тело, окутанное тончайшим прозрачнейшим льном, а перед тобой – мое собственное царственное изображение, чтобы после смерти защищать тебя от демонов. Здесь наши имена, сплетенные вместе.

– Эхнатон, – тихо произнесла она, в горле стоял ком, – благодарю тебя за этот великий дар, но гробница ждет меня в Фивах, рядом с моим первым мужем. Я бы предпочла лежать там.

– Этот человек умер с верой в неправильного бога, – выпалил он, заливаясь краской гнева. – Я не позволю, чтобы ты была осквернена его присутствием!

– Как хочешь, – спокойно ответила она, про себя решив издать собственный указ и передать его Хайе.

Эхнатон обиженно сделал знак, и слуги, пошатываясь, вынесли раку. Он вновь уселся рядом с ней.

– Я провел много времени, присматривая за ее изготовлением, – пожаловался он.

Она поцеловала его в щеку и произнесла успокаивающим тоном:

– Это великий подарок. Я бесконечно благодарна. Пей вино, Эхнатон. Ты же хотел, чтобы я приехала? – Но он сидел с мрачным видом, навалившись на стол, часто дыша. – Музыка до сих пор звучит в ушах, – заметила Тейе, помолчав. – У тебя здесь талантливые композиторы.

– Я сам написал ее, – буркнул он. – К ней есть и слова, но они не подходят для праздника. – Он выпрямился и начал тихо напевать высоким дискантом: – Сколь многочисленно творимое тобою и скрытое от мира людей, Бог единственный, нет другого, кроме тебя! Ты был один – и сотворил землю по желанию сердца твоего, землю с людьми, скотом и всеми животными, которые ступают ногами своими внизу и летают на крыльях своих вверху. Как многообразны твои деяния! Они сокрыты от людей, о, единственный Бог, с которым никто не сравнится. Ты сотворил землю в согласии со своим сердцем, когда ты един: и люди, и стада скота и антилоп; все, что на земле… – Он не отрывал взгляда от своей тарелки и тихо раскачивался в ритм мелодии. Когда он закончил, Тейе увидела, что он плачет.

– Это прекрасно, – тихо сказала она, обнимая его за шею. – Почему ты плачешь?

Он покачал головой.

– Не знаю. Я живой бог. Я не знаю…

Вскоре он ушел. Тейе продолжала сидеть, перед ней на неубранном столе стояло вино, ее настроение было созвучно тихим непринужденным разговорам нескольких избранных гостей с теми членами царской семьи, которых пригласил фараон. С уходом фараона от напряженности не осталось и следа. Сменхара и Мериатон, уже неразлучные, были поглощены серьезным разговором. Мекетатон, сидевшая в стайке юных жен гарема, играла в бусины с Тадухеппой. Нефертити вовсе не появилась. Тейе с любопытством подумала, а была ли она вообще приглашена. Тейе медленно допивала свое вино, собираясь уходить, когда увидела, как Пареннефер подошел к Мекетатон, поклонился и что-то прошептал ей. Девочка склонила головку, поднялась и вышла. Наступила тишина. Все глаза были устремлены на нее, и озадаченная Тейе поманила пальцем Хайю.