Патриция Гэфни - Любить и беречь (Грешники в раю)

– Энни?

– Хм?

– Ты где?

– Что? О, прости. Засмотрелась на облака… – Она улыбнулась ему виноватой улыбкой, но стоило ей снова отвернуться и углубиться в созерцание канала, как он тронул ее за щеку и заставил посмотреть на себя. Его волосы были взъерошены самым очаровательным образом. Это сделала она двоими собственными руками еще в постели. И весь он был неописуемо хорош в халате цвета спелой сливы, ее свадебном подарке. Но его брови были нахмурены, а в глазах читалась тревога.

– Тебе не хочется уезжать завтра? Мы могли бы остаться, если хочешь, это не имеет для меня ни малейшего значения.

Она уже открыла рот, чтобы возразить и сказать, что, конечно же, она хочет в Римини, как они планировали загодя, а потом и в другие места, которые наметили – в Комаккьо и Луго, на минеральные источники, в Умбрийские Апеннины… Но тут она услышала его слова: «Это не имеет для меня никакого значения», – и поняла, что это сущая правда. Он отправился в это путешествие, сам его и предложил, но, конечно же, только для того, чтобы порадовать ее.

– Любимый, – тихо сказала она, гладя пальцами его запястье, – ты хорошо проводишь время?

– Да, конечно, – немедленно откликнулся он, – как нельзя лучше. А ты – нет?

Он запнулся и поглядел на нее с тревогой.

– Энни, что случилось? Тебе не нравится здесь?

– О, конечно же, нравится! Это рай на земле, нужно быть сумасшедшим, чтобы не любить это все. – Она обвела рукой море, порт, огни города, мерцавшие внизу, их прекрасную спальню в прелестном старинном пансионе. – Но…

– Но?

– Но… ты разве не хочешь домой?

Кристи был потрясен. Он не мог рта раскрыть.

– Разве ты не тоскуешь по дому? Ты только подумай, что там сейчас творится, Кристи: сеют ячмень, выгнали скот на пастбища, вот-вот начнется стрижка овец. Луга в полном цвету – цветы повсюду – о, и жаворонки в небесах! А вечера такие длинные, подумай, какие прогулки можно было бы совершать… Разве ты не тревожишься о прихожанах? Я знаю, Вудворт – человек надежный, но он не ты, и все по тебе скучают. Так пишет миссис Ладд. Что, если у кого-нибудь случится настоящее горе? Что ты тогда будешь делать? Что будут делать они? Ты говоришь, что Найнуэйс безобиден, но представь себе, что в наше отсутствие ему удастся какой-нибудь из его «переворотов»? Что, если он призовет их к публичным исповедям, возродит традицию побивать людей камнями, заковывать в колодки и гноить в подземельях?

Кристи разразился смехом, и она рассмеялась вслед за ним.

– Я знаю, ты сделал это ради меня, – продолжала она, хотя он никак не мог отсмеяться, – и поэтому я тебя обожаю…

– А что я такого сделал?

– Отправился в это путешествие. Ты думал, что я здесь буду счастлива, потому что это единственное место, где я когда-то чувствовала себя дома. И я счастлива – правда, – но… в этом прекрасном городе я поняла, что ошибалась. Я все это выдумала, вообразила себе, будто это место для меня что-то значит, чтобы собственное детство мне не казалось таким пустым и несчастным.

Он очень нежно провел большим пальцем вдоль ее шеи, но она не нуждалась в утешении.

– Кристи, вот чему я научилась: мой дом – это твой дом, и я люблю его. Не могу дождаться часа, когда же мы с тобой туда вернемся. Это началось несколько дней назад, а сегодня… не знаю точно, что случилось, но это сильнее меня. – Она улыбнулась, глядя в его изумленное лицо. – Больше всего на свете я хочу вернуться домой.

Кристи опять засмеялся, потому что в груди у него стало щекотно от счастья.

– Ты ведь не сердишься, правда? Мы же потеряем деньги за номер в гостинице, который забронировали в Римини, и ты не увидишь собор Святого Франциска…

– Не будь дурочкой, – нежно возразил он. – Я чувствую в точности то же самое. Мне здесь все нравится – кому не понравилось бы? Но, по правде говоря, мы могли бы поехать в Ньюкасл, и мне бы там понравилось не меньше. Или на Гебриды в январе. Энни, ты… – Он никак не мог найти верные слова, но сейчас у нее был такой выжидательный взгляд, что он напряг все свое красноречие и попытался выразить переполнявшие его чувства. – Ты мой… восторг. Стоит мне подумать, что я уже не смогу полюбить тебя еще сильнее или что ты не сумеешь сделаться еще более любимой, как ты вновь всякий раз изумляешь меня. Всегда. А я-то думал, что научился всему и уже перестал удивляться.

– О, Кристи.

– Но ты изменила все мои представления о том, как устроен мир у как должны развиваться события в этом царствии земном.

– Как же мне удалось изменить твои представления о царствии земном?

– Ну, считается, что оно – долина слез, юдоль печали.

– Вот как?

Она пыталась подавить улыбку. Он не мог сердиться на нее: невозможно было сохранять серьезность в этот редкостный, благословенный миг. Но когда-нибудь он выскажет все это удачней, откроет ей все свои подлинные чувства.

– Ну, в крайнем случае, – продолжал он с трудом, – считается, что земная жизнь послана нам в качестве испытания.

– Испытания? Неужели?

– Одним словом, никак не предполагалось, что земная жизнь может оказаться раем. Ему полагается следовать за ней, понимаешь? Земля сначала, рай – потом.

– Думаю, я уже в раю. – Они обнялись.

– Иногда ты меня пугаешь, – доверительно произнес Кристи. – Если я так счастлив в эту минуту, то что же со мной будет дальше?

– Кристи, это все так странно. Тебе повезло – ты женился на правильной женщине, потому что я точно знаю, что ты имеешь в виду. – Она нежно поцеловала его в ухо и отстранилась. – Мы могли бы и задержаться на день-другой, если хочешь. Теперь, когда мы знаем, что уезжаем, никаких причин торопиться нет.

Он согласно кивнул. Если бы она сказала: «Давай втыкать иголки друг в друга», – он согласился бы с не меньшей готовностью. Он был порабощен. Потом он заметил, что она нахмурилась.

– Так, – сказала Энни, – ты желаешь остаться? Прекрасно, тогда я…

– Нет! Ты хочешь уехать?

– А ты? Я думала, если уж мы решили, то могли бы…

– Бесспорно. Давай собирать вещи.

Она рассмеялась:

– Даже не пообедаем?

– Обед! Ты права, как всегда. – Он совсем позабыл о голоде.

– А затем… – На ее лице появилось уникальное, ей одной свойственное выражение, которое он так любил, но которое ему случалось редко видеть: оно означало сильную внутреннюю борьбу и духовные терзания – процессы, которые Энни обычно скрывала.

– Что?

– Потом… быть может, я кое-что тебе расскажу. Это секрет, я не должна, но… не могу. Иначе я могу взорваться. О Боже, Кристи, я тебя люблю!

Она обняла его с такой пылкостью, что он чуть не упал.

– Я тебя тоже люблю, – сказал он, вновь рассмеявшись.