Дженнифер Блейк - Цыганский барон

Улицы близ моста были запружены народом. Атмосфера царила прямо-таки карнавальная: люди высовывались из окон, перекликаясь друг с другом, уличные торговцы продавали жареные каштаны, горячие пирожки с мясом, засахаренные фрукты и букетики фиалок, шарманщик с обезьянкой играл на углу. Но, покрывая весь этот веселый шум, раздавались выкрики: «Да здравствуют реформы!», «Долой Гизо!» и старый лозунг, доставшийся нынешней Франции от давней революции, — «Свобода, равенство и братство!»

С моста они видели толпу на площади Согласия. Факелы и фонари светились, как светлячки, отбрасывая причудливые отсветы на громадную каменную глыбу обелиска, подаренного Луи Филиппу вице-королем Египта Мохаммедом Али. На площади собралось несколько тысяч человек, их голоса напоминали отдаленный рев.

— Что они делают? — спросила Мара, когда они подошли ближе.

Она ничего не видела из-за чьих-то спин, но в воздухе клубился густой черный дым, ничего общего не имеющий с зажженными факелами.

— Ламартин пытается говорить. Слушают его немногие. Остальные сооружают костер из стульев, принесенных из Тюильри.

— Что? Но зачем?

— Наверное, хотят согреться.

Тут толпа раздалась, и она увидела справа фасад дворца Тюильри. Оттуда шли мужчины и несли над головами стулья, словно это были военные трофеи. У нее на глазах на верхнем этаже было выбито изнутри окно, и на площадь рухнул трон Луи Филиппа, встреченный оглушительными восторженными воплями. Трон тут же подхватили и поволокли к костру. Маре все происходящее показалось чудовищным кощунством: трон и дворцовые стулья уцелели в революционных бурях и вот теперь погибли в акте бессмысленного варварства.

— Франция должна сказать спасибо, что кровати и шкафы не пролезают в окна, — сухо заметила она.

Вновь послышался звон стекла со стороны одной из боковых улиц, где было много магазинов. Родерик стремительно повернулся на звук.

— Похоже, они нашли себе новое развлечение. Я увидел все, что хотел. Идем.

— А как же Михал?

— Он сам позаботится о себе.

Они пробирались через сад Тюильри, стараясь уйти подальше от грохота и звона, треска взламываемых дверей магазинов и воплей мародеров. Среди голых деревьев и подстриженных кустов все еще толпились люди, но теперь они слонялись бесцельно. Карманный вор, застигнутый с поличным, пробежал мимо них, преследуемый толпой. Тут и там, пользуясь всеобщей неразберихой, среди вечнозеленых кустов целовались парочки.

Улицы между Сеной и Лувром были темны и пустынны. Родерик шел, положив руку на рукоять пистолета, настороженно поглядывая по сторонам. Впереди и слева от них высилась громада старинного здания. Это была одна из резиденций французских королей. Справа, тихо журча, несла свои воды Сена. Здесь ветер был сильнее, и в нем чувствовалась сырость.

У Мары болело все тело, она падала с ног от усталости и пережитого волнения; теперь, когда опасность осталась позади и возбуждение угасло, она совсем пала духом. Она и не заметила, что они миновали крыло дворца и подошли к Новому мосту. Толпа выросла перед ними буквально из-под земли: поднялась из подвала разграбленного магазина. Их было немного, не больше дюжины, но они представляли собой чрезвычайно странное зрелище. Лица были раскрашены, как у североамериканских индейцев, они размахивали тесаками и ножами, вращали факелами в воздухе, испускали воинственные крики. Все были увешаны трофеями: женскими платьями, нижними юбками, панталонами.

Скрыться от них было невозможно, убежать — тем более. Они были вооружены, и любая попытка Родерика проложить себе дорогу с оружием в руках обернулась бы самоубийством, хотя он, наверное, рискнул бы, если бы был один. Он остановился, заслонив собой Мару.

И тут, в тот самый миг, когда толпа погромщиков стала надвигаться на них, ветер взметнул концы его плаща, открыв взорам белые форменные брюки с лампасами и начищенные сапоги. Мелькнули даже золотые планки и обшивка мундира.

Стремительным и точным движением, словно отработанным на маневрах, Родерик повернулся спиной к толпе и правой рукой подхватил Мару. Левой рукой он запрокинул ей подбородок. Его рот опустился и смял ее нежные полуоткрытые губы. На миг она застыла, потом ее сердце яростно забилось, в мозгу ослепительной вспышкой мелькнула догадка. Она испустила стон и обвила руками его шею, вплела пальцы в золотистые вьющиеся пряди у него на затылке.

Посыпался град непристойных шуток, их толкали, несколько мужчин, проходя мимо, остановились поглазеть. Мара и Родерик не обращали на них внимания.

— Прижмись ко мне, — прошептал Родерик.

Передвигаясь медленно, как сомнамбулы в трансе, они тронулись вперед по дорожке, ведущей под мост. Париж всегда уважал права влюбленных. Грабители дали им пройти.

В темноте под мостом Родерик остановился, прислушиваясь, вглядываясь вверх. Основная часть толпы прошла по мосту, через несколько минут к ним присоединились отставшие, выкрикивая на ходу непристойности. Потом наступила тишина.

Мара слепо повернулась к Родерику, ухватилась руками за его плащ, спрятала лицо у него на груди. Ее била дрожь, и это было похуже любой лихорадки. Его сильные теплые руки сомкнулись вокруг нее. Он молча прижимал ее к себе, словно делился с ней своей силой. В его объятиях чувствовалась забота, а не гнев.

Мара с трудом подавила рыдание и отстранилась.

— Я должна рассказать тебе, что я сделала.

— Не трудись. Кое-что я слышал, а об остальном догадался. — Он немного помолчал. — Сам не знаю, как это получилось, но я словно переселился в тебя, когда ты была там с де Ланде. Я как будто мысли твои читал.

Мать Мары обладала даром ясновидения, но она не была уверена, что получила этот дар по наследству.

— Нет, позволь мне…

— Позже, — прошептал он и прижался губами к ее губам, на этот раз с нежностью.

18.

Здесь было все, чего только можно пожелать: безопасность, тепло, укрывающая от посторонних глаз темнота. Опасность отступила — во всяком случае, на время. Они были живы и упивались этим ощущением, все их чувства были обострены, как никогда. Мара прижималась к мужчине, который ее обнимал, и внутри у нее что-то таяло. Перед ней был Родерик, принц Рутении, но сейчас это было неважно. Что он за человек, что он сделал и еще может сделать в будущем, для нее не имело значения. С нее было довольно того, что она его узнала, поверила ему. Может, им и недолго оставалось пробыть вместе, но этих кратких мгновений у них никто не отнимет.

Он развел в стороны полы ее плаща, просунул руки внутрь и обхватил нежное полушарие груди.

— Милая Мара, — шепнул он, прижимаясь губами к ее волосам, — я хотел сделать тебя недосягаемой, беречь, как самую бесценную святыню. И чтобы доказать тебе, как высоко я тебя ставлю, хотел вернуть тебе привилегию неприкосновенности. Я не знал, сколь тяжким окажется для меня этот обет. Он иссушил мою душу, разум отказывается мне служить.