Серж Голон - Триумф Анжелики

Миролюбие не помогло Оннонтагам. Шестьсот солдат, триста всадников и также отряды индейцев обрушились на них. Через два дня с главными поселениями этого племени – Кассуэтсом и Туансо, – было покончено.

Воины оннонтагов, хоть и многочисленные, но разобщенные из-за осенней охоты, не смогли вовремя собраться.

При этом, сама природа словно взбунтовалась против несправедливости, и на нежную осень обрушила всю свою мощь суровая северная зима.

Солдаты, недавно прибывшие из метрополии, одетые в легкие мундиры, проснулись под снегом, или не проснулись вовсе, замерзнув.

Многие были раздавлены деревьями, которые еще не успели сбросить листву и не выдержали тяжести свежевыпавшего снега.

Это было началом разгрома. Без снегоходов, не по сезону одетые, солдаты проваливались в ледяные трещины, в проруби озер, которые еще не замерзли, и которые новички принимали за снежные равнины.

Кантор де Пейрак, который все это время поднимался вверх по реке Утауз и наконец добрался до бухты Джорджия с намерением подойти с юга к поселениям ирокезов, был остановлен снеговыми буранами на острове Манитулин, и остался зимовать у оджибвэев.

К востоку от Онтарио, худо-бедно собранные армии под предводительством канадской конной милиции, пострадали от внезапных холодов, но, зная край, смогли укрыться в фортах или миссионерских поселках на озерах Шамплейн и Сен-Сакреман на севере реки Гудзон, на острове де Ламот, в фортах Ришелье и Сорель.

Сам господин де Горреста остался в форте Фронтенак, на озере Онтарио.

В начале еще была надежда на установление хорошей погоды, на потепление, на возвращение осени. В этом никто не сомневался.

Вплоть до берегов Атланты на юге и до залива Сен-Лоран на востоке, обрамленных черно-зеленым морем, разбросав ледяную крупу, раскинулась Белая Пустыня, покрыв густым покровом бескрайние территории.

И в одном из уголков этой территории, который назывался Вапассу, женщина и трое маленьких детей, заживо погребенные узники, лишенные помощи, вот уже несколько недель существовали под угрозой голодной смерти.

ЧАСТЬ ТРИНАДЦАТАЯ. БЕЛАЯ ПУСТЫНЯ

46

Тревога, которой она не позволяла перерасти в панику, начинала охватывать ее. Стоило ей открыть глаза, как ком подкатывал к горлу. Прежде чем заметить наступление нового утра, узнать свет нового дня, проснувшись, она тут же испытывала эту боль, которая не давала ей дышать и терзала сердце. Беспокойство, которое свидетельствовало о чутком восприятии происшедшего, которое уже давно прояснило для нее ситуацию; правда, осознание скорее подсознательно, перед которой она отступала словно упрямая лошадь, вызывали у нее взрывы проклятий и ругательств, позаимствованных во «Дворе Чудес», самое слабое из которых начиналось на букву «г», слово, которое француз любого звания и положения, (равно как и француженка), держит в закоулках своей памяти, чтобы выразить в слишком неприятной ситуации все свое неудовольствие.

Признание неудачи, катастрофической и даже гибельной ситуации, протест против такой участи и против всех врагов, предателей, которых она обвиняла в случившемся, равно как и себя, потому что она совершила глупость – все это было заключено в этом слове, коротком и символическом одновременно, в этом крике побежденного, но еще сопротивляющегося року и людям существа. И повторив его несколько раз, Анжелика почувствовала себя лучше. Этот крик должен был быть услышан и понят тем, кто имел на это власть.

Прокричав его вслух, она утешилась и снова обрела мужество. Она «выпустила пар», выругавшись, и теперь разум снова оживал в ней, к ней снова вернулась способность видеть вещи не в таком мрачном виде.

На самом деле она напрасно ругалась на все четыре стороны. Еды хватит еще на несколько дней, а потом они что-нибудь придумают… или придет подмога. Она приходила в себя, встряхивала головой, выпрямлялась, чистила одежду, словно чтобы очистить ее от миазмов беды, и, столкнувшись взглядами с Шарлем-Анри и близнецами – этими маленькими змеями – по словам Иоланды, бывшими всегда настороже на счет запретных слов, и ничего не упустивших из высказываний матери по поводу этой чертовой жизни, она рассмеялась:

– Вставайте, котятки. Уже не так холодно. Пойдем, попробуем проверить ловушки Лаймона Уайта.

Детям нравилось выходить на улицу, когда позволяла погода, и она заметила, что они радовались не столько свежему воздуху, сколько тому, что они снова видели родные пейзажи.

Для них Вапассу осталось прежним. Да и она стала по-новому смотреть на эти края. Она вновь видела родное лицо на фоне смертельной маски.

Дети были правы. Счастливые времена, прошедшие в Вапассу, не смогли бы стереться из памяти…

Он сказал ей: «Я построю для вас королевство». Это не было королевством. Понятие не подходило для Америки. Это была маленькая республика. Вместе с детьми, по вечерам, они привыкли играть в «маленькую республику».

Она спрашивала их:

– Кто живет в нашей маленькой республике?

И они старательно представляли лица людей, которых они любили, и кого им так не хватало.

Шарль-Анри «переводил» Анжелике слова близнецов, когда она не понимала, о чем они говорят.

– Они говорят о Колене, они говорят о собаке, они говорят о Гренадине…

Она тренировала их память, интересуясь теми картинками, которые они представляли себе из прошлого, и по их выбору просила восстановить или оживить какую-нибудь из них.

– А вы помните того-то? Вы помните ту? Он был хорошим? Злым, ты говоришь? Что он сделал, что тебе не понравилось, Раймон-Роже?

Из тех, кого они помнили или наоборот она выбирала некоторых и рассказывала о них, словно сказку, словно читала книгу о маленькой республике и о подвигах ее героев.

Это было похоже на хронику, развитие которой происходило здесь, и благотворно действовало на всех, и на нее в том числе. Портреты, героев подвергались комментариям, и дети делали это оригинально и подчас неожиданно.

Такие беседы позволяли им ускользнуть от действительности, скрашивали монотонные часы, изредка прерываемые для еды и – благословенный отдых! – для сна. И если дети не отдавали себе отчета, то Анжелика-то прекрасно знала, что труднее всего им будет сохранить в их жизни узников ритм нормальных дней.

Напоминая обо всех их друзьях, обещая, что скоро они их увидят, она старалась заполнить их внутренний мир, слишком опустошенный для детей, которые с самого рождения привыкли жить рядом с многими другими. На нее также действовало благотворно то, что она вызывала в памяти счастливые годы, проведенные возле Жоффрея…