Элизабет Торнтон - Полюби дважды

Она поднялась и в этот момент увидела всадника, преодолевавшего злополучную стену. Мужчина спрыгнул с лошади и подбежал к Джессике еще до того, как животное остановилось.

Велико же было ее удивление, когда она узнала в безрассудном всаднике Лукаса! А ведь он писал ей, что вернется только в конце недели…

— Джесс! — Он опустился на колени и начал бережно ощупывать ее руки и ноги, проверяя, целы ли кости. — С тобой все в порядке? Ты сильно ушиблась? Ради Бога, скажи хоть что-нибудь!

— Не волнуйся, — ответила Джессика. — У меня просто сбилось дыхание, вот и все.

— Значит, у тебя ничего не болит? — встревоженно уточнял он.

— Ничего, — она уверенно кивнула.

— Черт возьми! — неожиданно вскричал Лукас. — Кто тебе позволил ездить на Ромашке? С ней может справиться только сильный мужчина! И что ты делаешь так далеко от дома, одна, без конюха, который при необходимости мог бы защитить тебя? А если бы ты сломала ногу? А если бы на тебя кто-нибудь напал? Или произошло бы еще что-нибудь страшное? Когда же ты наконец станешь благоразумнее?

Она была оскорблена его словами и тоном и уже открыла рот, чтобы дать ему достойную отповедь, но тут увидела страх в его глазах и виновато опустила голову. Ей вспомнилось, как однажды один из их мальчиков в Хокс-хилле упал с яблони и как она, убедившись, что ребенок цел и невредим, хотела задать ему трепку, но потом просто облегченно разрыдалась.

Она обеими руками закрыла лицо и глухо пробормотала:

— Ты совершенно прав, Лукас. Я вела себя очень неосторожно. Обещаю, это было в последний раз.

Но ее раскаяние не произвело на него ни малейшего впечатления.

— И почему, черт побери, твоя хваленая интуиция не предостерегла тебя об опасности?! Эта стена смертельно опасна, — почти кричал Лукас, не в силах сдержаться. Руки у него дрожали. Он был вне себя от пережитого испуга. — Несколько человек уже сломали здесь шеи. Разве ты не знала этого? Разве ты ничего не почувствовала?

«Да, — подумала она, — верно». Как странно! Неужели она лишилась своих способностей? Господи, какое счастье!

— Все кончилось, — сказала она и улыбнулась. — Я стала обыкновенной женщиной.

И тут он крепко схватил ее за плечи и привлек к себе. Джессика вся сжалась, потому что решила, что сейчас он изо всех сил встряхнет ее, но в нем неожиданно наступила перемена. Прерывающимся шепотом он назвал ее по имени и обнял.

Когда же он наконец разжал объятия, они долго смотрели друг на друга, а потом принялись торопливо срывать с себя одежду. И прямо на склоне холма, под ласковыми лучами солнца, они отдались своей страсти. Слова оказались не нужны. Слова не могли бы передать то, что чувствовали эти двое. Разговор — даже самый короткий — требует времени, а они слишком спешили насладиться друг другом.

Позднее Джессика и Лукас будут беседовать целыми часами, но пока их любовь требовала молчания. Они были уверены, что на свете нет никого счастливее их.

— Джесс, — спустя целую вечность сказал Лукас, — я до сих пор не верю, что это случилось! — Он лежал навзничь, прикрывая ладонью глаза.

Джессика прильнула к нему и нежно подула на волоски на груди.

— Я тоже, — прошептала она.

Их взгляды встретились, и она улыбнулась.

— Ты вернулся домой раньше, чем собирался, — сказала она.

— Ты бы сделала то же самое, если бы провела целых десять дней в обществе Беллы. — И он помрачнел. — Хотя главная причина заключалась в том, что мне очень недоставало тебя.

— А мне — тебя, — прошептала она и улыбнулась. Его пальцы играли ее медовыми кудрями.

— Могу ли я надеяться, — спросил он серьезно, — что ты простила меня?

— Простила? — Она приподнялась на локтях. — Но за что?

— За дурацкое соглашение, за мою слепую преданность друзьям, за то, что я позволил втянуть тебя во все это. — Он опустил глаза. — И почему только я с самого начала не прислушался к твоим словам?! Но клянусь, я и представить не мог, что тебе действительно угрожает опасность!

Джессика видела, что он не пытается оправдаться в собственных глазах. Все, что он говорил ей сейчас, было искренне, и она должна была помочь ему снять тяжесть с души.

— Так почему же ты не послушался меня? — спросила она.

Лукас сел и обхватил руками колени.

— Я не хотел, чтобы ты волновалась. Я мечтал только об одном — защитить тебя и Элли, — пояснил он. — Что же до моих друзей, то о них я думал отнюдь не в первую очередь. Я боялся, что все узнают о преступлении твоего отца, о том, как он поступил с бедняжкой Джейн, которая потом покончила с собой. И, прости меня, Джесс, но я не очень-то горюю из-за его смерти. Мне кажется, он ее вполне заслужил.

Она мягко спросила:

— Джейн забеременела?

Лукас кивнул.

— Да. И она понимала, что ее ждет позор, — сказал Лукас. — Она была в отчаянии. Ведь никто не поверил бы, что отец малыша — Филипп.

Лукас помолчал, а потом взглянул на Джессику и продолжал:

— Конечно, дорогая, мне никогда не приходило в голову, что за этим может стоять один из моих друзей. Я доверял Руперту. Мы все были честными людьми и всегда руководствовались определенным кодексом поведения. И Руперт, как мне казалось, был едва ли не самым благородным из нас. Его я заподозрил бы последним. Только трус мог бы убить человека, стоящего к нему спиной, а Руперт не был трусом. В бою он проявлял чудеса храбрости, и солдаты всегда обожали его. Нет, ты только послушай, что я тут наговорил! — неожиданно взорвался Лукас. — Даже теперь, когда я отлично знаю, что представлял собой Руперт, я все равно пытаюсь выгородить его!

— Он был твоим другом, — тихо отозвалась Джессика, — так что иначе ты себя вести не можешь.

— Другом, которого я никогда не знал по-настоящему! До конца жизни буду помнить, как тогда в библиотеке он заявил, что нисколько не раскаивается в содеянном, — вознегодовал Лукас. — А это его разделение людей на нужных и ни на что не годных! Он играл с нами. Мы стали марионетками в его руках! Меня просто тошнит от всего этого, хотя…

— Что — хотя? — спросила она, всматриваясь в лицо мужа.

Его лицо исказила гримаса отвращения. Отвращения к самому себе.

— Видишь ли, недавно я понял, что от Руперта меня отделяла очень тонкая грань. Нет, я, разумеется, никого не убивал, но я тоже играл судьбами людей, причем людей мне близких, — заявил он и тяжело вздохнул. — Я говорю о моей матери и о сэре Мэтью. Раньше я думал, что знаю, что такое честь и верность, но теперь я запутался. После смерти Руперта мне уже никогда не стать прежним.

Джессика промолчала. Она понимала, что ему есть за что судить себя.

Лукас еле слышно добавил:

— И, наконец, еще одно. Когда я давал Руперту пистолет, я думал не о тебе, а только о нем, о моем друге. Я не мог допустить, чтобы он оказался в руках полиции. Не мог, хотя и понимал, что он — преступник, заслуживающий суда и казни. Ты способна понять меня?

— Да, — четко и ясно произнесла Джессика. Она хотела, чтобы у него не осталось никаких сомнений насчет того, что она может понять его.

— Правда? — изумленно спросил он. Джессика кивнула.

— Правда, — ответила она. — Знаешь, Лукас, я ведь тоже не безгрешна.

Он удивленно вскинул голову.

— Как это? — не понял он.

— Когда Элли рассказала мне про соломинки, я решила, что это ты убил моего отца и что ты способен убить еще много раз, — призналась она. — Но я вовсе не собиралась заявлять на тебя в полицию. Помнишь, я предложила тебе вместе поехать на континент? Я надеялась, что вдали от Англии ты будешь в большей безопасности. Однако ты отказался. И тогда я пробралась в твою комнату и взяла твой пистолет.

— Ты похитила мой пистолет? Но зачем он тебе понадобился?! — удивился Лукас.

— Я думала… я думала, что, если в дом все же нагрянет полиция, я сама смогу застрелить тебя, — прошептала Джессика.

— Застрелить меня? Ну и ну! — В глазах Лукаса она увидела удивление и… безграничный восторг.

— Видишь ли, Лукас, я просто объясняю тебе, что хорошо понимаю, почему ты не предал своего друга, — сказала она, оправдываясь. — Я не знаю, зачем тебе нужно мое прощение, но я тебя прощаю. И Руперт был не таким уж плохим. Ведь ты любил его, а ты не мог любить человека дурного и неисправимого. Так что не казни себя.

Ом задумчиво сорвал травинку и сунул ее в рот. Молчание было таким приятным, что Джессика невольно улыбнулась. Лукас повернулся к ней и пощекотал травинкой ее нежную шею.

— И все-таки, — хмуро произнес он, — я еще немного сержусь.

Джессика почувствовала, что их беседа подошла к очень неприятному пункту.

— Ты сердишься потому, — осторожно поинтересовалась она, — что я долго считала тебя убийцей? Что заперла тебя в склепе святой Марты и убежала? Что не решилась довериться тебе?

— Нет, — ответил он. — Я много размышлял над этим и пришел к выводу, что ты и не могла думать иначе.

Джессика изумилась. Неужели это все? Неужели она отделалась так легко?