Кейт Куинн - Хозяйка Рима

Но Павлин, тяжело дыша, растянулся на своем ложе. Зрачки его сделались такими огромными, что казалась, будто у него вообще нет глаз.

— Ты прекрасна, — пробормотал он, обращаясь ко мне. — Ты прекрасна.

— Доброй вам ночи, — сказал Марк, выводя из зала шатающуюся Кальпурнию.

Кудри Павлина двигались, извивались, подобно змеям. Сгорая от любопытства, я протянула палец и тотчас отдернула, боясь быть укушенной. Он перекатился на бок и, схватив меня за руку, впился жадными губами в мою грудь и плечи.

— Афина! — взревел император, и я, бросив взгляд из-за плеча Павлина, увидела, как в зал, в платье абрикосового цвета, вошла Тея. Сначала она показалась мне совсем крошечной, как будто на другом конце длинного тоннеля, а затем неожиданно сделалась огромной, настоящей великаншей. Камень у нее на шее тоже увеличился в размерах и превратился в разверстую черную пасть. Пока Павлин заплетающимися пальцами пытался расстегнуть пряжку на моей столе, император схватил Тею за руку с такой силой, что его пальцы оставили на ее коже белые следы.

— Пей, — прошептал он и прижал к ее рту кубок, вынуждая сделать глоток. — Пей, и тогда мы все увидим, что ты за богиня.

Когда она, давясь, выпила вино, он поцеловал ее, впиваясь в нее зубами и больно сжимая жадными руками.

Моя стола не выдержала и с треском порвалась, а в следующее мгновение Павлин, задыхаясь, словно загнанный, потный зверь, уже лежал на мне. Я впилась ему в плечи ногтями. Выступила кровь и тотчас начала переливаться в моих глазах всеми цветами радуги. Краем глаза я заметила, как император что-то делает с Теей. Она лежала полуодетая, отвернув лицо в сторону. Павлин превратился в твердый комок плоти, которым он пронзал меня: с его лба градом катился пот, глаза превратились в два черных бездонных колодца, рот приоткрылся в немом крике. Я слегка повернула голову, чтобы посмотреть на Тею, задавленную на соседнем ложе ее собственным потным зверем. Она на мгновение открыла глаза, и наши взгляды встретились.

Наши тела извивались, а мы продолжали смотреть друг на друга. Затем мир вокруг ее лица приобрел прежние очертания и краски. И я увидела всего в паре шагов от себя ее бледное, полное ненависти лицо. Губы искусаны до крови, волосы спутаны и блестят от пота и серебряных цепочек, глаза широко раскрыты, словно под воздействием зелья. Я ненавидела ее, ненавидела лютой ненавистью, ответная ненависть читалась в ее глазах. Я ненавидела ее, пронзенную твердой мужской плотью, точно так же, как и я, и будь у нас такая возможность, мы бы вцепились друг другу в глотки. Придавленные мужскими телами, мы все-таки попытались дотянуться, чтобы выцарапать друг другу глаза. Ее пальцы впились в мои, пытаясь их переломать, я же вогнала ногти как можно глубже ей в руку, и все это время мы сверлили друг друга полными ненависти взглядами. Ее глаза — это последнее, что я видела, пока цвета не померкли в моем сознании, а им на смену пришла бездонная чернота.

— Мне снова дурно, — прошептала Кальпурния, шагая, пошатываясь, рядом с Марком, который поддерживал ее за плечо.

— В таком случае, пусть лучше тебя вырвет, — сказал он своей будущей невестке.

Кальпурния пошатнулась и схватилась за дверной косяк. Марк поддержал ее, не давая ей упасть, а в следующее мгновение ее вырвало.

— Ну вот, а теперь пойдем в атрий. Свежий воздух поможет тебе проветрить голову.

— Мне нужно домой.

— Сначала посиди.

Кальпурния, шатаясь, вышла в атрий и, тяжело опустившись на первую же скамью, обхватила руками голову. Марк подозвал раба, велел принести графин, и сунул ей в руку кубок.

— Пей.

— Я больше не хочу вина. Я не могу…

— Это вода, а не вино. Пей маленькими глотками.

Кальпурния повиновалась. Еще четыре часа назад это была здоровая, цветущая молодая женщина в новом голубом платье. Сейчас же ее было не узнать. Грязное, мятое платье, все в винных пятнах, волосы растрепаны по плечам, на одном ухе не хватает серьги. Кальпурния оглядела себя и, заметив следы рвоты на подоле платья, залилась краской стыда.

— О боги! На кого я только похожа!

— Ничего страшного. Скажи лучше, как ты себя чувствуешь.

Кальпурния выпила еще воды.

— У меня такое чувство, будто сам Вулкан сделал из моей головы наковальню.

— Ничего, это пройдет. Радуйся, что тебя вырвало, и большая часть зелья вышла вместе со рвотой.

— Спасибо тебе за то, что увел меня оттуда.

— Мне показалось, что дворец произвел на тебя слишком сильное впечатление.

Кальпурнию передернуло, и Марк вспомнил ее полное ужаса лицо, когда император жадным поцелуем впился ей в губы, едва ли не кусая их зубами.

— Он всегда такой? — спросила она.

— Нет, — ответил Марк, садясь рядом с ней на мраморную скамью. — Сегодня он был… не похож на себя.

— Я больше туда не пойду, — сказала Кальпурния, пытаясь стряхнуть с платья налипшую грязь. — Ни за что.

— Сегодня ты видела императора в его худшем обличье. Завтра, когда действие индийской травы пройдет, он позабудет все, что произошло сегодня на пиру, и будет обращаться с тобой так, как он обращается со всеми женщинами, а именно, просто не будет обращать на тебя внимание.

— И все равно я не могу.

— Как жена Павлина, ты будешь вынуждена это сделать.

— В таком случае я не стану выходить за него замуж, — с этими словами Кальпурния посмотрела на Марка. На лице ее застыла страдальческая гримаса. — Нет, дело не в нем. Он производит приятное впечатление, когда он не…

«Поедает глазами собственную мачеху».

— Думается, он не слишком будет переживать из-за того, если не женится на мне, я же, я не могу вести такую жизнь. Бесконечные пиры, возлияния и эта индийская трава… Может, моя семья со времен республики и занимает положение в Риме, но я провинциалка. — Кальпурния подалась вперед. — Я выросла в Тоскане, среди виноградников, лошадей и чистых горных источников. Возможно, я должна чувствовать себя польщенной, что сам префект претория выбрал меня в жены, но мое место не во дворце. Тем более в таком дворце.

Марк испугался, что она сейчас расплачется, однако Кальпурния отвернулась и взяла себя в руки. Да, родом из провинции, однако все же патрицианка.

Марк задумался над ее словами.

— Возможно, ты мне не поверишь, если учесть то, чему сегодня ты стала свидетельницей, но и Павлину этот мир тоже чужд.

Кальпурния повернулась к нему.

— Мой сын — простой солдат, немного идеалист и законопослушный римлянин. И то, что ему доверена должность префекта претория, для него великая честь. Однако он еще молод и порывист. И если найдется кто-то, кто помог бы ему твердо встать на ноги, он был бы благодарен этому человеку.