Саша Карнеги - Знамя любви

Французские пехотинцы увидели, что под натиском пруссаков их кавалерия, вернее масса смешавшихся в схватке конников обеих сторон, со сверкающими клинками над головой, плюмажами и касками, окутанная дымом ружейных выстрелов, откатывается на юг. Еще какой-то миг кавалеристы Бреслау отчаянными усилиями сдерживали отступление, но свежие волны желтых мундиров поглотили синие и решительно их оттеснили. Шум затихал. Склон принял прежний пустынный вид, лишь земля на нем превратилась в коричневую кашу.

Поднятая лошадиными копытами пыль медленно оседала и, подхваченная ветром, уносилась вдаль. Вся операция заняла не более десяти минут.

– Построиться! Построиться!

Повинуясь команде, многократно повторенной сержантами, солдаты быстро выстроились вдоль дороги. Многие из необстрелянных еще юнцов со страхом поглядывали вниз, где у ручья стонали и звали на помощь раненые и бросались из стороны в сторону обезумевшие от ужаса лошади без седоков. Остальные солдаты не спускали глаз с невинных холмиков, ожидая, что вот-вот оттуда вновь донесется гибельный грохот копыт. Людям не стоялось на месте, они переминались с ноги на ногу, словно животные, обеспокоенные запахом крови.

– Здесь стоять!

Генрик, отведя назад ножны со шпагой, обходил ряды своих подчиненных.

– Прикажите наступать, месье! Мы и так заждались!

– Терпение, Пингау! Придет наш черед, и скоро! Из-за перевала донесся приближающийся бой барабанов.

– Слышите? Долго ждать не придется! – закричал Генрик.

В горле у него пересохло, голос звучал хрипло. Он остановился около Корню, ротного барабанщика.

– У тебя озябший вид, мальчик! Погрей руки, нам нужно слышать твой барабан.

Мальчик кивнул. На его посиневшем от холода застывшем лице выделялись большие испуганные глаза.

– Сколько тебе лет?

– Тринадцать, месье! – Барабанщик дрожал. Не прекращающиеся ни на секунду громкие крики раненого конника начали действовать на людей.

– Тринадцать! – во всеуслышание повторил Генрик. – Когда мне было столько лет, Корню, я еще бегал в детских штанишках, – Генрик понимал, сколь фальшиво должна звучать эта фраза, но даже в этот момент она вызвала восхищение у солдат – они любили своего польского офицера.

– Вон они идут! На перевале, ребята! – солдат возбужденно ткнул пальцем в сторону пруссаков, в безупречном строю переваливших через холм.

– Идут! Идут! – по всей длине французской колонны – от головы до хвоста – пробежало движение.

Каждая шеренга, достигнув перевала, не меняя шага, все той же твердой поступью, под монотонную дробь барабана спускалась вниз, и вскоре весь склон сплошь покрылся синими мундирами, увенчанными высокими шапками наподобие митры, разделенными между шеренгами лишь рядами сверкающих штыков. Затем на гребне возникли лошади. Напрягаясь всем туловищем и вдыхая тучи пара, они втащили на перевал тяжелые пушки, а за ними следом показалась и орудийная прислуга, подтягивавшая тяжелый груз и тем помогавшая животным взять высоту.

На перевале лафеты замирали на месте, а стволы орудия поворачивались маленькими черными жерлами навстречу французам. Генрик направился к де Вальфону, заставляя себя идти неспешным спокойным шагом.

– Они собираются стрелять через головы своей пехоты. Если мы останемся на дороге, батальон разнесут на куски, – сказал он тихо.

– Я прекрасно это понимаю, месье Баринский, – холодно ответил Луи.

Ветераны других сражений беспокойно посматривали то на своих офицеров, то на прусских артиллеристов, изготовившихся к стрельбе. Пехотинцы остановились примерно посередине склона, барабаны замолчали, и только раненый у ручья продолжал вопить безумолку.

– Почему бы нам не продвинуться в долину? Там они бы нас не достали, во всяком случае, не подвергая опасности собственных людей. – Генрику это казалось столь естественным!

– Приказа такого не было.

– Приказа! Но...

– Месье Баринский! Извольте присоединиться к вашей роте, а решения предоставьте принимать мне.

– Генрик с потемневшими от обиды глазами круто повернулся кругом, едва кивнув в знак повиновения головой.

– Да хранит тебя Бог, Генрик! – помягчевшим голосом произнес Луи ему в спину.

Пока Генрик шел к своему отделению, мимо него проскакал на большом черном коне штабной офицер, весь в золотых галунах.

– В колонну для атаки! Стройся в колонну для атаки! Немедленно! – орал он отчаянным голосом. Оглянувшись боязливо через плечо на стоявшие в ожидании вражеские пушки, он, взметнув за собой тучу пыли, галопом кинулся прочь, пригибаясь как можно ниже к конской гриве.

– Ему, видно, шрапнель не по душе, а?

– О, к вечеру ему будет, что рассказать о своих подвигах!

Ряды сплотились, образовав принятый для атаки плотный строй, в котором интервал между рядами составлял всего лишь два шага. Кто поплевывал себе на руки, кто ощупывал большим пальцем острие длинного штыка, а кто крестился и произносил краткие молитвы. Но все молчали.

– Солдаты полка де Майи! – Голос де Вальфона, расхаживающего вдоль рядов, был так спокоен, как если бы они находились на полковом плацу перед казармами.

– Нет нужды говорить, чего ждет от вас сегодня Франция. И чего жду от вас я. – Генрик вдруг обнаружил, что не может стоять неподвижно – ноги его как бы сами собой зашевелились, руки покрылись влагой, желудок переворачивался. Господи Боже мой, к чему столь продолжительное выжидание? Оно походит на заигрывание со смертью. Он вонзил в землю кончик шпаги, а руки положил на эфес, крепко сжав, чтобы унять их дрожь. Почему он не верхом на коне с тяжелой саблей в руках? Вот это война так война, не то, что это нескончаемое ожидание с подчеркнуто безразличным видом на открытой всем ветрам и врагам местности! Тут к нему приблизился Луи.

– Итак, мы получили приказ. Надеюсь, ты будешь им доволен. – Генрик в ответ улыбнулся. К ним присоединился Жак Бофранше, и все трое встали во главе батальона. Луи обнажил шпагу.

– Зейдлиц возвращается, – сообщил Жак. На некотором расстоянии от их правого фланга собиралась прусская кавалерия – кровоточащая, поредевшая, но по-прежнему строго удерживающая строй.

– Этот час будет, наверное, презабавным, – заметил Жак, да так беззаботно, что Генрик не мог ему не позавидовать.

Между тем пруссаки пали на склоне холма на колени и вознесли Всевышнему молитву. Какой-то голос читал ее громко вслух.

– Не трудитесь подниматься с колен, прусские мясники! – раздался громкий голос из рядов французов. На солнце нашло легкое облачко и набросило тень на коленопреклоненных солдат и артиллеристов, стоящих у своих орудий неподвижно и так прямо, что трудно было издали разобрать, где люди, а где прибойники, которые они держали в руках. Пруссаки поднялись с коленей, раздались слова команд.