Барбара Картленд - Укрощение леди Лоринды

Какое-то время он терпеливо ждал, словно втайне надеясь, что она одумается и вернется. Но так как кругом все было тихо, он, тяжело ступая, пересек опустевший холл и вышел через парадную дверь.

Торги привлекли к себе даже большее внимание, чем рассчитывал аукционист. Хотя они должны были начаться только в одиннадцать часов утра, уже за час до назначенного времени в дом хлынул поток посетителей. Предполагалось, что аукцион состоится в большой гостиной, и все приготовленные заранее стулья оказались занятыми.

Лоринда не ошиблась, думая, что добрая половина присутствующих явились сюда из чистого любопытства. Она узнала в толпе многих своих недоброжелателей и не могла не заметить их злорадные усмешки, вызванные незавидным положением, в котором она оказалась. Среди них были те, кого она презирала и к кому относилась свысока; те, кто возмущался ее манерой поведения, а также немало тех, кто втайне восхищался такими ее поступками, на которые они сами никогда бы не решились.

Кроме того, с удовлетворением отметила про себя Лоринда, в зале присутствовало большое количество настоящих покупателей и посредников — они станут поднимать цены, соперничая друг с другом.

— Вы действительно намерены присутствовать в зале, миледи? — спросил аукционист.

— Я должна быть там! — решительно заявила Лоринда.

— Мне казалось, что вы будете чувствовать себя неловко, — заметил он. — В большинстве подобных случаев все передается в наше ведение.

— Мне не терпится узнать, как проходят торги. Она понимала, что большинство людей сочтут ее присутствие на распродаже собственного имущества чем-то из ряда вон выходящим, однако гордость не позволяла ей скрыться от посторонних глаз, как это недавно сделал отец.

«Пусть они думают все что угодно, — решила она, — но я не позволю им считать, будто я убита горем или в отчаянии рыдаю, лежа на кровати».

Она была очень красива и надменна в своем лучшем платье и широкополой шляпе с перьями, сидела рядом с аукционистом и запоминала каждого покупателя. Различные предметы обстановки, выставленные на продажу, оставили ее почти равнодушной, так как с ними не было связано никаких личных воспоминаний. Но вот в зал внесли драгоценности матери, и тут она впервые испытала острый приступ сожаления, вызванного, как она сама пыталась себя убедить, чистой сентиментальностью.

— Ты вся сверкаешь, словно сказочная фея, мама, — сказала Лоринда как-то раз в детстве своей матери — та зашла пожелать ей спокойной ночи перед тем, как спуститься к обеду.

— Это ожерелье принадлежало еще одной из моих прабабок. — Мать прикоснулась к изумрудам на шее. — Когда-нибудь, дорогая, оно перейдет к тебе, эти изумруды под цвет твоих глаз!

Теперь, глядя на изумруды, Лоринда сожалела о том, что ей так и не довелось их надеть. Они слишком бросались в глаза, чтобы их могла носить молодая девушка, а Лоринда всегда гордилась своим непогрешимым вкусом в одежде. Однако она часто вспоминала об изумрудах и не раз, вынимая из сейфа менее массивные украшения, мечтала надеть это ожерелье на свою свадьбу. Оно бы выглядело чрезвычайно эффектно на белоснежной коже, под пару крупным серьгам, сверкавшим у нее в ушах. Теперь же все это пойдет с молотка, и Лоринда окинула взглядом гостиную, невольно задаваясь вопросом, кто из присутствовавших дам сумеет оценить драгоценности по достоинству.

Конечно, у нее не было необходимости выставлять их на торги. Изумруды принадлежали ей, и после смерти матери она упорно не желала уступать просьбам отца продать или заложить их.

— Они мои, папа, — отвечала она, стоило ему заговорить с ней об этом. — Они — собственность маминой семьи и, следовательно, не имеют никакого отношения к Камборнам.

— Позволь мне выручить за них немного денег, Лоринда, — упрашивал ее отец. — Я скоро выкуплю их, даю тебе слово.

Но Лоринда каждый раз отказывалась, и хотя в конце концов ей пришлось выставить их на торги, она пошла на это ради своего отца — для него, а значит, и для нее, это был долг чести. Когда же наконец изумруды были проданы с торгов, у Лоринды возникло ощущение, что часть ее юности с надеждами и грезами ушла безвозвратно.

Для нее ожерелье было чем-то совершенно особенным, и она почувствовала облегчение оттого, что оно не досталось никому из ее знакомых великосветских дам. Изумруды приобрел пожилой мужчина, по виду старший клерк в конторе, и она решила, что это ювелир, выступающий в роли посредника.

«По крайней мере мне не придется наблюдать, как кто-нибудь наденет их себе на шею из желания меня унизить», — подумала Лоринда, с нетерпением дожидаясь конца торгов.

А когда мучительная процедура завершилась, к ней подошел аукционист.

— Весьма удовлетворительный результат, если мне будет позволено так выразиться, миледи, — заметил он, когда они остались одни в пустом зале.

— И какова же общая сумма выручки?

— Около сорока пяти тысяч фунтов, миледи, и если вы согласитесь принять те двадцать тысяч, которые этим утром были предложены за дом, то в итоге получится шестьдесят пять тысяч фунтов наличными, без вычета наших комиссионных.

— Я уже распорядилась, чтобы вы передали чек достопочтенному Чарлзу Фоксу.

— Будет исполнено, миледи.

Лоринда взяла дорожный плащ и набросила его на плечи.

— Вы уезжаете, ваша светлость? — спросил аукционист.

— Да, уезжаю, — ответила Лоринда.

Она вышла не оборачиваясь. Карета ожидала у порога, на козлах сидел совсем еще молодой грум; она его выбрала потому, что ему платили меньше, чем остальным. Карета была нагружена чемоданами, сундуками, саквояжами, медными кастрюлями и прочей кухонной утварью, которая не заслуживала быть выставленной на торги.

Лоринда окинула взглядом карету, улыбнувшись, взобралась на козлы и взяла в руки вожжи.

Почти все, кто пришел на торги, уже разошлись, но когда карета выехала с Ганновер-сквер и проследовала по Пиккадилли, вокруг собралась целая толпа — прохожие останавливались и изумленно таращились на нее. Лоринда была совершенно уверена, что еще до обеда слух о последней скандальной выходке леди Камборн облетит все светские гостиные города. Лондонская публика уже привыкла, что знатные особы не появляются без сопровождения слуг в роскошных ливреях, но кто и когда видел даму из высшего общества в шляпе с перьями, которая бы сама правила каретой, и притом весьма ловко?

Запряженная парой свежих лошадей, карета продвигалась в уличном потоке, и вот перед ними открытая дорога, здесь Лоринда смогла еще прибавить скорость.

Когда уже больше никто не мог ее видеть, она передала вожжи груму.

— Подержи их немного, Бен, — сказала она. — Нам предстоит долгий путь, и мне лучше устроиться поудобнее.