Джулия Энн Лонг - Скандальный поцелуй

Ознакомительный фрагмент

Джонатан нравился Синтии, но он не был наследником. К тому же он был слишком молод, чтобы задумываться о женитьбе — хотя, наверное, они были ровесниками, — и слишком наслаждался своей молодостью и свободой, чтобы надеть брачные оковы. Со временем он обещал стать таким же красивым, как и его блудный брат Лайон.

Тут в дверях появилась молодая женщина и остановилась в нерешительности. Леди Мидлбо вскинула на нее глаза, затем отвернулась, постукивая длинными пальцами по своей чашке. Казалось, она ожидала кого-то другого и была разочарована. Своего мужа?

— Джорджина! — Вайолет вскочила со своего места. — Господи, когда ты приехала? Дорогая, заходите же! Позвольте представить вам Джорджину Мосгейт, леди Ратленд. Джорджина, положи себе чего-нибудь, пока Джонатан все не съел.

Несколько растерявшись, гости начали вставать со своих мест, кланяясь и приседая.

— О Боже! Прошу вас, не вставайте, — воскликнула леди Джорджина, смущенная своим эффектным появлением. — Я приехала вчера поздно вечером, когда все уже легли спать. Прекрасный день, не правда ли? У меня чудесная комната с видом на озеро. Оно такое голубое… Как небо сегодня, не так ли?

Девушка явно нервничала. И не без причины. Женщины смотрели на нее с любопытством, но не очень-то доброжелательным.

Леди Джорджина была вполне зрелой девушкой, о чем свидетельствовали ее формы, выпиравшие из-под бледно-голубого муслинового платья, и у нее было очень приятное лицо с ясными серыми глазами и белесыми бровями. И было очевидно, что ее никто никогда не обижал. Возможно, именно поэтому она считала окружающий мир уютным местом и не могла даже вообразить, что может быть иначе. В ней чувствовалась безмятежность, которую Синтии хотелось потревожить. Это был не слишком великодушный порыв, но она простила себя, потому что порыв был естественным. Нетронутые поверхности обречены быть нарушенными. Так ложка в конечном итоге вонзается в пудинг, а на свежевыпавшем снегу появляются следы, и все это — к всеобщему удовлетворению.

Леди Джорджина, возможно, была милой особой, но совсем не интересной.

— Наши семьи уже много лет дружны, — продолжила объяснения Вайолет, после того как гостья была представлена всем собравшимся. Джонатан, очевидно, не нуждался в представлении, но он тоже встал и поклонился.

Синтия слегка напряглась, ожидая, что леди Джорджина как-то отреагирует на ее имя. Но та не проявила никаких эмоций — во всяком случае, не было ни разинутого рта, ни вытаращенных глаз. И Синтия утешилась мыслью, что у леди Джорджины, возможно, не было знакомых сплетниц, которые могли бы просветить ее на счет «скандальной Синтии Брайтли».

Слуга выдвинул стул для леди Джорджины, и та присоединилась к сидевшим за столом.

— Ну вот… почти все собрались, не считая джентльменов. Аргоси прислал записку из гостиницы в Монктоне, что будет здесь к полудню. А Милторп уже прибыл, ставит лошадь в стойло, — сообщил Джонатан. — Представляю, как бедняга разочарован, что отец уехал, — добавил он с неуместной радостью.

— В полдень мы соберем всех в салоне, чтобы гости могли поприветствовать друг друга, — любезно сообщила Вайолет. — К тому времени все придут в себя после дороги.

Майлс чувствовал себя немного виноватым из-за того, что уклонился от завтрака, отправившись в длительную верховую прогулку. Но как оказалось, это было самое мудрое, что он мог сделать. Погода сотворила чудо с его настроением, и его мысли перенеслись через моря, на Лакао. Промчавшись по аллее парка, он взлетел на вершину холма, откуда открывался вид на другой океан, Атлантический, кативший вдали свои серые волны. Майлс мечтал о кораблях, снаряженных на деньги лорда Ратленда, и полных надежды письмах, которые он разослал знакомым натуралистам. Получив от них ответы, он будет рад сообщить им, что сможет осуществить задуманное на уровне, о котором даже не осмеливался мечтать.

После того, конечно, как женится на леди Джорджине.

Оставив Рамсея в конюшне, Майлс вернулся в дом — вспотевший, грязный и полный решимости. Старательно вымывшись горячей водой с мылом, чтобы избавиться от запаха конского пота, он отдался в безжалостные руки своего камердинера, который побрил его и облачил в безупречно скроенный сюртук и начищенные до блеска сапоги. Завершив туалет, Майлс надел очки и приготовился шагнуть в свое будущее.

Салон представлял собой просторную комнату, казавшуюся тесноватой из-за избытка мебели и ковров. Тут роскошные диваны с обивкой в кремово-коричневую полоску соседствовали с чопорными стульями, украшенными позолотой, а в двух огромных каминах с замысловатой резьбой пылал яркий огонь, что в сочетании с мягким светом новомодных газовых ламп, расставленных на столиках, придавало всему вокруг особый уют и живописность. С потолка же, обрамленного широким фризом, повторявшим узор каминной резьбы, свисали две люстры из витой меди — их также зажгли по случаю торжественного события. Здесь во всем чувствовалась некоторая экстравагантность, но у Редмондов было достаточно денег, чтобы платить за нее. Комната, казалось, дышала богатством, комфортом и амбициями — как церковь дышит покоем и молитвами.

Но она была также местом, припомнил Майлс, где они с Лайоном играли в войну, прячась за широкими диванами и целясь друг в друга каминными принадлежностями вместо мушкетов. Они притворялись, будто огромный ковер на полу — на самом деле море кипящей лавы (это была идея Майлса, который прочитал в книге об извержениях вулканов), куда нельзя ступать. Поэтому они перемещались по комнате, перепрыгивая со стула на диван, с дивана на столик и снова на стул, пока их не поймали на этом безобразии. Как и следовало ожидать, в результате таких прыжков мраморный бюст, изображавший какого-то неизвестного мужчину с пустыми глазницами, свалился на пол и вдребезги разбился.

Но их не выпороли, что любопытно. Вместо этого отец решил преподать им первый урок коммерции. Он рассказал им о ценности, происхождении и хрупкости каждого предмета в комнате и о том, что значит быть Редмондом. И даже Майлс тогда ощутил тяжесть обязательств, которые накладывала него принадлежность к их семье.

Гости держались плотной группой в одном конце салона. Последним прибыл лорд Милторп, их сосед по Суссексу, член клуба «Меркюри» и друг его отца, приехавший на несколько дней, чтобы обсудить с Айзайей кое-какие дела. Как тот и предсказывал, лорд Милторп чувствовал себя неловко — словно ковер и вправду был лавой, грозившей поглотить его ноги до лодыжек. Бедняга рассчитывал на мужскую компанию и обстоятельный разговор с хозяином дома. Вместо этого он оказался на светской вечеринке, в окружении щебечущих дам с чашкой чая в руке.