Патриция Гэфни - Идеальная любовница

— А что ты сама чувствуешь? — спросила Рэйчел. — Я хочу сказать, насчет Уильяма? Ты могла бы полюбить его как мужчину?

— О, мэм, я уже его люблю.

— Вот как. — Рэйчел удивленно и радостно улыбнулась. — Что ж, это упрощает дело.

— Правда? Но ведь я его почти не знаю. Да и как мне узнать его получше, если он обращается со мной, как будто мне двенадцать лет?

Досада, прозвучавшая в голосе Сидони, подсказала Рэйчел, что дело обстоит куда серьезнее, чем она первоначально предполагала.

— А может, тебе стоит самой поговорить с ним об этом? Намекнуть ему о своих чувствах? Тебя бы это смутило?

— Ну… сама-то я, наверное, смогла бы… Но я боюсь, что он сочтет меня вертихвосткой.

— М-м-м… Но, с другой стороны, может, ему легче станет? Может, он обрадуется, что все вышло наружу? Если ты будешь ждать, пока Уильям заговорит первым…

— …я успею поплакать на его похоронах, а потом сама умру старой девой, — со смехом закончила за нее Сидони. — Главное, о чем я хотела спросить, — продолжала она после долгого молчания, — это — как вы думаете: он слишком стар для меня?

— Сидони, этого я сказать не могу. Я не вправе об этом судить.

— Нет, но… вот если бы вы, к примеру, услышали со стороны, что мы с мистером Холиоком помолвлены, и вы бы ничего больше про нас не знали, только это. Вы пришли бы в ужас?

— В ужас? Нет, — задумчиво ответила Рэйчел.

В тот же самый миг ей пришло в голову, что с подобным вопросом Сидони лучше было бы обратиться не к ней, а к кому-нибудь другому. Пребывание в каторжной тюрьме преподало ей один, возможно, сомнительный урок: крайнюю, пожалуй, даже чрезмерную терпимость к любым человеческим слабостям и недостаткам, за исключением бессердечной жестокости. И все же чем больше она представляла себе милую маленькую Сидони рядом с честным великаном Уильямом, тем сильнее ей нравилась эта мысль.

— Нет, я не пришла бы в ужас, — более решительно повторила Рэйчел. — Я знаю вас обоих как людей порядочных и добрых. Вы никогда сознательно не причините друг другу зла и никогда не опуститесь до предательства. Если бы я услышала, что вы помолвлены… Я была бы рада за вас. Я бы думала: как это замечательно, что двое моих друзей нашли друг друга. И я пожелала бы вам счастья.

В ответ на ее улыбку хорошенькое личико Сидони расцвело, как цветок под лучами солнца. Она порывисто пожала руку Рэйчел.

— О, мэм… Это… мне кажется, именно это я и хотела услышать. Спасибо вам за все. За то, что выслушали мою болтовню и сказали мне такие добрые слова.

— Не за что меня благодарить.

Рэйчел хотела добавить что-то еще, но Сидони уже пятилась от нее прочь, пританцовывая, как маленький лесной эльф.

— Я знаю, где он сейчас… в конюшне вместе с Колли Хорроксом. Я поговорю с ним прямо сейчас.

— Ну, если ты считаешь, что так лучше…

— Прямо сейчас, пока я не струсила! Не беспокойтесь, — прокричала Сидони уже с другой стороны моста, — я не буду спешить, я буду очень осторожна. Я же не хочу напугать его до смерти!

Она помахала рукой, повернулась, подхватила юбки и бегом бросилась в конюшню.

Задумчиво улыбаясь, Рэйчел медленно пошла по узкой тропинке, огибавшей дальний берег реки. Неожиданный разговор с Сидони подбодрил ее. Как это будет чудесно, если Уильям и девушка с молочной фермы обретут счастье! Но как все это неожиданно! Как непредсказуема жизнь! Десять лет, проведенные в тюрьме, отучили ее верить, по-настоящему верить в возможность перемен. Наверное, подумала она, это и есть подлинное, всеобъемлющее определение безнадежности. Но оказалось, что перемены не только возможны, они происходили постоянно: крупные, весомые, поворачивающие ход всей жизни, не говоря уж о более мелких, настолько привычных, что их почти не замечаешь. Лучшим доказательством существования перемен служила сама Рэйчел. Между тем, какой она стала, и тем, какой была пять месяцев назад, имелась такая же разница, как между светом и мраком, между надеждой и отчаянием. К добру или к худу, надолго или нет, но переменами в себе она была обязана Себастьяну.

Погруженная в свои мысли, Рэйчел наконец заметила, что отошла слишком далеко от дома. Часов у нее не было, но, судя по положению августовского солнца, она решила, что сейчас около одиннадцати. Пора на встречу с месье Жодле. Они встречались каждое утро, чтобы обсудить обеденное меню, вернее, она слушала, пока он говорил. Подхватив подол, Рэйчел поспешила обратно к дому.

Кори, один из конюхов, водил по двору двух лошадей. Рэйчел узнала низкорослого пони с подстриженным жидким хвостом, принадлежавшего констеблю Бэрди. Местного блюстителя порядка она не видела уже несколько недель. Что он здесь делает? Она нерешительно пересекла двор и, приближаясь к крыльцу, увидела показавшегося в дверях Бэрди, причем не одного, а в компании еще с одним мужчиной. Узнав последнего, Рэйчел совершенно опешила. Это был старший констебль Льюис, к которому она была обязана являться раз в месяц в Тэвистоке.

Они вышли за порог, неловко пятясь задом, потому что на них наседал напоминавший разъяренного быка Себастьян. Его голос Рэйчел услышала раньше, чем увидела его самого с гневно горящими глазами.

— Говорю вам, это ошибка. И даже если нет, она под моей опекой. Черт побери, она же не собирается сбежать или… — Он осекся и замер, увидев ее.

Она подошла ближе.

— В чем дело? Что случилось?

Льюис был низкорослым краснолицым толстяком с маленькими и недобрыми черными глазками. Рэйчел невзлюбила его с первого взгляда, и за все время знакомства с ним у нее не было случая изменить свое мнение. В своей работе он проявлял удивительную смесь глупости и мелочной жестокости, напоминавшую ей обо всех тюремных охранниках, с которыми ей когда-либо приходилось сталкиваться.

— Миссис Уэйд! — воскликнул он, поворачиваясь к ней.

Она невольно отступила на шаг, но он тут же сократил расстояние и остановился на последней ступеньке, возвышаясь над ней.

— Миссис Уэйд, у меня имеется ордер на ваш арест.

Рэйчел почувствовала, как вся кровь отливает от ее лица. Бросив панический взгляд на Себастьяна, она испуганно спросила:

— За что?

— За то, что вы нарушили условия своего освобождения.

— Нет, я их не нарушала.

— В таком случае объясните, почему вы не явились в прошлую пятницу и где пропадали по средам последние три недели? И где фунт и десять шиллингов штрафа, которые вы задолжали короне за это время?

Рэйчел ошеломленно уставилась на него.

— Но я больше не обязана этого делать! — Ее вдруг охватила неудержимая дрожь. — Условия моего освобождения были отменены. У меня есть письмо.