Герман Воук - Марджори в поисках пути

Но думаю, что моя еврейская кровь, или что там еще, выжила. Потому что я нашел причину жить, удовлетворение, которое не могу описать, в том, что вывожу евреев из Германии. Я еду за теми, кого не смогли или не захотели спасти большие организации. Их огромное количество, Марджори, десятки тысяч евреев, сидящих в этой огненной печи и ждущих, пока она остынет. Это их дом, и они не уходят. Они не могут сами уйти из дома. Они не могут оставить могилы. Они по-детски цепляются за соломинку оптимизма. Я говорю с ними, дергаю их, достаю для них драгоценности и деньги — все, что может сдвинуть их с места. Они обычно раздражаются и не испытывают чувства благодарности, но мне удается их вытащить. У большинства из тех, за которыми я еду, есть маленькие дети. Я очень рад, когда мне удается вывезти ребенка. Кто знает, из кого из этих детей вырастет Гейне, или Дизраэли, или Эйнштейн, или Фрейд? Или кто-то более великий, чем все они вместе? — Иден сидел очень прямо и молчал, искоса поглядывая на Марджори. Когда он снова заговорил, в его голосе появилась натянутость. — Если тебя гложут сомнения, то позволь спросить: не будет ли Мессия евреем? Даже христиане ждут второго пришествия Спасителя. В первый раз Он пришел к ним как еврей. Почему же Ему не быть таким и во второй раз? Думаю, Он не будет стесняться еврейского имени, как мой прадед. Не правда ли, времена полны знамений о наступающей новой эре?

Иден закурил новую сигару, и желтое пламя спички проложило тени на его лице. В напряженной тишине Марджори глядела на него с чувством, близким к ужасу, и ей пришла в голову мысль, что он на самом деле более чем слегка сумасшедший.

Она вздрогнула, когда он сказал:

— Нет, я вполне в своем уме, и если хочешь доказательств, я скажу тебе еще кое-что. В течение трех лет у меня было твердое убеждение, будто мое предназначение в жизни — спасти одного ребенка или его предка, я не уверен, кого именно, от истребления Гитлером. Смерть Эмили и все, что случилось со мной, было частью процесса, необходимого, чтобы выковать странный инструмент для этой странной работы. Не надо мне говорить, что это систематические фантазии, я сам могу прекрасно написать свою историю. Однако жил-был один арабский грузчик, у которого была систематическая фантазия, будто он должен создать великую религию, и сейчас солидная часть человечества верит в Мухаммеда. Временами такие систематические фантазии превращаются в дела и меняют представления о реальном и нереальном.

Но посмотри на дело с наихудшей стороны. Представь, что я безумен, как мартовский заяц, что предназначение — это примитивная иллюзия, что существует лишь шанс. Все равно, не кажется ли тебе, будто у меня кое-что получается, пусть и по-сумасшедшему? Гитлер в течение года занимается производством скелетов. Еврейских. Его никто не остановит. Но я пытаюсь по крайней мере сократить количество скелетов, особенно детских. С маленькими мягкими косточками. И чисто случайно ведь может оказаться, что я спасу какого-нибудь великого благодетеля человечества? У еврейских детей есть подобные гены, не правда ли? А если я не вытащу их оттуда вместе с оцепеневшими родителями, им останется только удобрить немецкую землю.

Он близко наклонился к Марджори. Сигара вспыхнула ярко-красным светом. Девушка видела блеск его глаз и сморщенный рубец шрама.

— А теперь я скажу тебе еще что-то. У меня ощущение, будто я уже сделал это, спас его. Это самая странная часть дела. Это чувство становилось все сильнее последние шесть месяцев. Оно приходит, уходит и опять приходит с новой силой. Я чувствую, что уже вывез этого человека. Я не знаю, кто он, не знаю, когда я это сделал, но у меня твердое ощущение выполненной миссии. Я не могу обращать на это внимание, потому что боюсь, что этот поганый бизнес превратится в инструмент, который освободит меня от необходимости возвращаться в Германию. Это как истерическое безрассудство у солдата. Все равно, именно это я имел в виду, когда на борту «Куин Мэри» говорил тебе, что подхожу к концу романа.

Я никогда никому этого не говорил, Марджори, и не знаю, почему рассказал тебе. Если бы я рассказал это тем людям, с которыми работаю, они бы давно прекратили меня использовать. Ты, надеюсь, сейчас думаешь, как бы потихоньку засадить меня в сумасшедший дом? Ну? Что скажешь? Хочешь выпрыгнуть и поплыть к берегу? Не надо, я вполне безобиден.

Марджори молча смотрела на Идена, грудь ее вздымалась, в мозгу было смятение. Ей так много хотелось сказать, но слова не складывались. Она чувствовала себя беспомощной, тривиальной, взволнованной и в то же время ужасно напуганной.

Она взяла себя в руки. Быстрым движением она придвинулась к нему, обвила руками и поцеловала. Этим она пыталась сказать Майклу, что ему не нужно ехать в Штутгарт на следующий день и что, если она сможет его удержать, она это сделает.

В поцелуе Идена был намек на ответ, затем он усилился, потом совсем исчез. Нежно обнимая ее, прижимаясь щекой к ее щеке, он тихо произнес:

— Полно, Марджори, полно.

— Майк… Майк, ты нездоров, разве сам не видишь? Ты должен это понять. Не уезжай. Только не завтра. Подожди немного, пусть тебе полегчает. Я останусь с тобой в Цюрихе, если это что-то для тебя значит.

Он выпрямился, взял ее руку и прижал к лицу. Затем отодвинулся от нее и облокотился на спинку сиденья.

— Кое-что я должен сделать немедленно. Это неопасно, но сделать это должен только я. Снова нужен свободный и непринужденный американец. Запомни, мои нервы в порядке, как никогда. Это правда, Мардж. Ты видела меня таким, каким я был много лет, и вовсе не в худшем виде. Я такой, каким был на корабле, вот и все. Знаешь, многие меня не терпят, я пьющий, паникующий, надменный сукин сын с мерзким характером. И все же я тебе нравлюсь. Я знаю об этом, и это повышает количество моих красных кровяных телец. Но не пытайся приблизиться ко мне, дорогая Марджори, я уже совсем конченый человек, годный для моей работы и не годный для всего остального…

— Майк, послушай…

— Именно так. Я делаю свое дело не потому, что я герой, и не старайся его из меня сделать. Для этого дела приходится быть бродячим невротиком, блуждающим призраком без корней в реальном мире.

— Миллионы невротиков не делают ничего подобного, Майк.

— Я знаю. Но для меня лечение должно иметь форму очень напряженной деятельности, это уже проверено, и это делает меня полезным. Если я найду достаточно таких диких нелепых дел, как это, я могу прожить до девяноста семи лет, и надеюсь, к этому времени мы будем дряхлыми добрыми друзьями, но если я действительно подхожу к концу романа, Мардж, то ничего, что я или ты могли бы сделать, не добавит к нему и страницы. Завтра в Цюрихе меня может переехать трамвай, если же что-нибудь еще…