Джо Беверли - Нежный защитник

— Верно. Решится ли он доверить это кому-то из своих людей? Да, потому что иного способа получить сокровища у него нет.

— Итак, у нас появляется хоть какой-то шанс!

— Он оставит меня у себя в качестве гарантии твоей покорности. — Фицроджер грустно покачал головой. — Ну что ж, и на том спасибо.

— Ты не это хотел сказать!

— Страх слишком силен, Имоджин. — Он посмотрел ей в глаза. — По сравнению с ним смерть может стать избавлением.

— Но ты же пошел в подземелье?

— Да, и наверное, это можно считать самым храбрым поступком в моей жизни. По правде говоря, я сделал лишь несколько шагов, а потом полз на четвереньках и кричал, пока они не пришли за мной.

Имоджин не могла в это поверить. Она никогда бы не подумала, что он захочет так открыться перед ней. Она не знала, что сказать, и просто накрыла ладонью его руку.

— Я ничего не соображал и хотел лишь одного — выползти обратно из этой норы, но они побоялись, что я свалюсь с обрыва. Скорее всего так бы и вышло. Реналд совершил милосердный поступок. Он ударил меня изо всех сил. Они не рискнули оставлять меня одного и тащили дальше на себе. У меня до сих пор осталась пара знатных синяков на память. Я очнулся незадолго до того, как коридор закончился, и едва не рехнулся. Мне пришлось зажмуриться и повторять про себя, что мы идем по просторному залу, полному воздуха и света. И как только я вышел из подземелья, меня вывернуло наизнанку.

— Знаю, — негромко подтвердила она. — Тебя видели слуги.

— Надо же! И после этого кто-то еще мне верит? — Как это ни удивительно, он густо покраснел.

— Они просто решили, что ты отравился.

— А ты? — спросил он. — Что подумала ты?

— Разве я должна была думать о тебе плохо?

— Мне очень повезло с женой! — Он привлек ее к себе и крепко поцеловал. — А теперь слушай, что я придумал.

— И что же?

— Хочешь не хочешь, Уорбрику придется разделить свой отряд. Тебе скорее всего прикажут провести ту группу, что отправится в потайной ход за сокровищами, и для этого он наверняка отберет самых опытных и доверенных людей. Если тебе удастся убедить их идти без света или если ты сумеешь погасить свет по пути, ты запросто сможешь ускользнуть от них в этих коридорах. Полагаю, тебе не составит труда сориентироваться там даже во тьме?

— Но… — Имоджин решила, что сейчас не время напоминать о крысах. Уж если он заставил себя войти в подземелье, зная наверняка, что с ним будет, она переживет свидание с крысами. — Да, я смогу. Но ты останешься в когтях у Уорбрика!

— Но по крайней мере один из нас спасется, и ты сумеешь предупредить Реналда.

— А что потом?

— А потом вы с Реналдом придумаете, как меня освободить, — заявил он с поразительной беспечностью. — Я питаю бесконечную веру в мою амазонку. Но могу кое-что предложить и от себя…

Глава 17

Наступили сумерки, и Имоджин затихла в объятиях Фицроджера. Часовые у входа то и дело окликали их, приказывая подавать голос, и они болтали ни о чем, лишь бы усыпить их бдительность. Фицроджер повествовал о своей жизни, а она делилась в ответ своим небогатым опытом. Конечно, это не могло идти ни в какое сравнение с его знанием жизни, но она испытывала потребность рассказать ему о себе как можно больше. Имоджин понимала, что Фицроджер считает это своего рода прощанием.

Она молила небеса, чтобы они остались живы, но он в это не очень-то верил. Уорбрик не убьет его до тех пор, пока он будет служить орудием для укрощения Имоджин. Однако он слишком хитер и постарается превратить Фицроджера в безвредного пленника. Не надо объяснять, что для этого есть масса способов.

Она готова была уцепиться за любую возможность, и они обсудили все, что приходило им в голову. Но для составления каких-то определенных планов оставалось слишком много неизвестных обстоятельств.

Она должна будет действовать и принимать решения на свой страх и риск, а ему ничего не остается, как ждать избавления.

Его вера в ее способности даже пугала Имоджин. Она хотела напомнить, что всего две недели назад самым важным решением в ее жизни был выбор синего или алого платья. А самым близким знакомством с жестокостью стала потеря любимого кречета.

Но она промолчала, потому что оставалась их единственной надеждой, их последним шансом победить Уорбрика и спасти им обоим жизнь.

Она решила отвлечь его от тягостных мыслей.

— Расскажи, как ты стал наемником?

— Я встретился с отцом. После этого мне стало ясно, что я никогда больше не потерплю над собой власти такого человека и не смогу подвергнуть своих близких подобным издевательствам. Вот почему я считаю, что подвел тебя.

— Не каждому человеку дано избежать страданий. Возможно, такова воля Божья.

— В бессмысленной жестокости нет и не может быть Божьей воли, — отрезал он. — Тебя не удивит, если я скажу, что меня собирались сделать монахом?

— Монахом? — Она извернулась, всматриваясь в сумерках в его лицо. — Наверное, для тебя это было хуже смерти? — Имоджин не могла представить Фицроджера, живущего по законам святой обители. Бедность, смирение и бесконечные посты.

— Я был счастлив, — возразил он. — В монастыре мне было так хорошо, как нигде в этом мире. Все шло по заведенному порядку, все подчинялись одной дисциплине, и у меня была возможность учиться.

«Так хорошо, как нигде в этом мире». Это больно ранило ее самолюбие, хотя трудно было представить, что кровавый хаос, в каком они оказались после свадьбы, мог быть ему приятен.

— Так почему ты там не остался? — спросила она.

— Монастырь находился в Англии. Родные моей матери, и я вполне их понимаю, постарались отправить меня как можно дальше от дома. К несчастью, это приблизило меня к отцу. Он не желал иметь меня под боком и приказал аббату выгнать меня из монастыря. Аббат был вынужден выполнить приказ.

— Сколько тебе тогда было лет?

— Тринадцать. Трудный возраст. Я был в ярости от такой несправедливости. И вместо того, чтобы вернуться во Францию, я сбежал и добрался до Клива, чтобы потребовать правосудия.

— О Господи! — Имоджин болезненно поморщилась. — И что же дальше?

— В точности то, чего и следовало ожидать, — ответил он с едва заметной усмешкой. — Роджер не был таким негодяем, как Уорбрик, но сердце у него было каменное и напрочь лишено жалости и сочувствия. Когда я посмел с ним спорить, он меня высек. Когда я не заткнулся и после этого, он кинул меня в каменный мешок.

Он говорил почти спокойно, но Имоджин чувствовала, какой ценой дается ему это спокойствие.

— Что он надеялся этим добиться?