Элиза Ожешко - В провинции

Пан Каликст умолк, покуривая сигару и машинально перелистывая журналы на столе. Но лицо пани Карлич совершенно преобразилось. Непривычная серьезность появилась на нем и как бы удовлетворение.

— Пан Каликст, — помолчав, проговорила она, глядя на умное и с виду невозмутимое лицо гостя, — вы ведете себя со мной откровенно и благородно; я вас понимаю, понимаю даже то, о чем вы умолчали, и мой долг ответить вам такой же откровенностью. Пан Каликст, я полностью разорена.

Гость не изменил позы и, продолжая разглядывать обложку немецкого журнала мод, равнодушно ответил:

— Я это знаю давно.

Пани Карлич встрепенулась, и лицо ее еще больше просияло.

— Год назад, — продолжал пан Каликст, — я узнал, что ваши долги равны вашему состоянию. Это дало мне лишний повод сделать вам брачное предложение, но вовсе не из сентиментальности — о, нет! — я знаю, что вы обошлись бы и без меня, но просто потому, что помочь вам тогда, когда вы в этом остро нуждались, мне самому было бы весьма приятно. По правде говоря, мое отношение к вам лишено всякого расчета: во-первых, я и сам принадлежу к числу людей состоятельных, если не сказать богатых; во-вторых, хотя я после многочисленных ваших отказов никогда не грозился покончить с собой или стать монахом-отшельником, мое чувство к вам вполне искренне и неизменно.

Странно он выглядел, говоря обо всем этом, потому что лицо его и поза выражали полную невозмутимость, если не сказать холодность, словно речь шла не о его чувствах, а о постороннем предмете. Зато огненные глаза вдовы затуманились от сильного волнения, а на бледном, матовом лице медленно выступил румянец. Она поднялась и с чувством проговорила:

— Вы тоже не думайте, будто я согласилась выйти за вас, лишь потому что разорена. Да, не будь этого, я вряд ли рассталась бы со своей свободой и изменила привычный образ жизни, но выбрала я вас не случайно, хотя добивались моей руки не вы один. В других я видела минутное увлечение или расчет, а в вас — настоящее и сильное чувство, которое может по праву называться любовью и вызвать ответное чувство. В других была притягательна слабость: приятно, когда тебе поклоняются и воскуряют фимиам; в вас же я почувствовала силу, на которую может опереться даже такая женщина, как я, и которой можно довериться на всю жизнь… Вы мне никогда не льстили, как другие, не клялись в вечной любви, не произносили пышных фраз; а когда я отказывала вам, не грозили покончить с собой; словом, вели себя не как другие и этой непохожестью на других вызвали во мне уважение и симпатию, которые, надеюсь, продлятся дольше, чем в других случаях; женщину слабую и даже грешную сила разума и благородства в мужчине всегда притягивает и оказывает на нее благотворное влияние.

Пани Карлич говорила с улыбкой и с жаром, а гость медленно поднялся, сохраняя полное спокойствие.

— Ваши слова меня ничуть не удивили, — сказал он, — я знал, что рано или поздно их услышу. Мое постоянство вызвано вовсе не безумством или мечтательностью, для этого я слишком реалист, да, и, пожалуй, староват. Поначалу, когда мы познакомились, вы заинтересовали меня как некая психологическая загадка; я присматривался к вам, и мне казалось, что я читаю какую-то таинственную книгу, где одни страницы написаны ангелом, а другие чертом. Видимо, я излишне увлекся этим чтением… потому что влюбился в вас. Тогда мне захотелось вычеркнуть в этой прелестной книге страницы, написанные Сатаной, и оставить лишь ангельские. Но для этого надо стать вашим мужем, близким вам человеком, чтобы постепенно заменять вычеркнутые страницы — новыми, написанными мною самим. Так будет, могу даже сказать, что отныне так есть. Я ведь не собираюсь лежать у ваших ног с кадильницей; валяться в ногах вообще больше подходит болонке или английскому мопсу. Но всеми силами моего ума, сердца и богатства я постараюсь сделать вашу жизнь интересной. Разномастную и случайную публику, что толчется в гостиных, мы заменим кругом моих знакомых и друзей; ручаюсь, что вы с ними не соскучитесь, кроме того, в моем имении есть отличная коллекция картин, хорошая библиотека, эраровский рояль, сад с огромным парком, а в окрестностях людные деревни, шумные фабрики, зеленые поля, возделанные по образцовой плодосменной системе, горы, леса, ручьи в долинах, летом соловьи, а зимой огромные снежные сугробы, и иней на соснах сверкает, как алмазы… Для вас начнется совершенно новая жизнь; я настолько самоуверен, что думаю, у меня вам будет неплохо, и со временем в вашей душе останется лишь то, хорошее и благородное, что создала природа, а остальное, говоря словами поэта, «утонет навек в пучине забвения».

Все это пан Каликст произнес совершенно спокойно, без малейшего пафоса, порой даже с улыбкой, а при последней фразе слегка поклонился. Пани Карлич стояла перед ним зарумянившись от волнения и еще больше похорошев. На длинных черных ее ресницах блестели слезы. Пан Каликст некоторое время молча смотрел на нее, потом взял за руку.

— До сих пор, — произнес он, — я говорил с вами как официальный жених, обсуждающий условия брака, а теперь скажу как влюбленный и будущий муж! Матильда, я обожаю тебя! — Он прижал ее руку к губам, и в этот миг, казалось, распались невидимые цепи, сковывавшие его душу и не дававшие проявиться чувствам, лицо его оживилось, бесцветные глаза загорелись.

— Каликст, — промолвила взволнованным шепотом пани Карлич, — я столько раз в жизни грешила словами любви, столько раз я произносила их, когда в моем сердце едва-едва теплился огонек увлечения или прихоти, что в этот торжественный для меня час, когда в моей жизни наступает важный перелом, я не произнесу этих слов. Скажу только одно: Каликст, я уважаю тебя!

Они помолчали, глядя друг на друга, тут же к пану Каликсту вернулось обычное хладнокровие, он пожал кончики пальцев невесты, отступил на несколько шагов и с поклоном спросил:

— Eh bien, madame! Et quand la noce?[26]

— У меня нет причин откладывать, — ответила невеста.

— У меня тоже, итак, месяца через два…

— Хорошо.

Портьера раздвинулась, на пороге появился камердинер и позвал пить чай.

Когда садились за столик, освещенный алебастровой лампой, компаньонки долго с большим удивлением приглядывались к пани Карлич. Лицо ее совершенно преобразилось, оно как-то странно сияло, взгляд стал трогательным, говорила она мало, сидела серьезная и задумчивая. Зато с паном Каликстом не произошло никаких перемен, он флегматично пил чай и рассказывал барышням о театре и карнавальных празднествах в одном из больших отечественных городов, откуда недавно вернулся. Лишь изредка он украдкой смотрел на невесту, и тогда глаза его снова темнели и сверкали огнем.