Кощеева гора - Елизавета Алексеевна Дворецкая

и своим долгом перед этой силой, которая и дала им со Станибором их нынешнее высокое положение.

– Вот теперь слышу разумные речи! – Торлейв мигом погасил вызов в глазах и принял дружелюбный вид.

– Да это все из-за девки! – подал голос Ждибор, один из свинческих нарочитых мужей, которого Станибор иногда по старой привычке называл Вьюрком. – Я видел – он этой долговязой проходу не дает, все за руки хватает. Нашел себе в версту – не по роду, так хоть по росту!

Мужчины вокруг Станибора засмеялись.

– Я и сам замечал. – Станибор прищурился на Торлейва. – Уж не пренебрегаешь ли ты нашими дочерями ради какой-то… Пятницы Долговязой?

– Помочь хочу сироте. – Торлейв не смутился. – Я крещеный, если ты не знал. – Он запустил палец под ворот своей сорочки и вытянул золотую цепь, на которой висел золотой же крест, украшенный жемчужинами и мелкими прозрачными смарагдами. Более толстую серебряную цепь с молотом Тора он носил поверх кафтана, а цепочку с крестом – под одеждой, что не бросалась в глаза всем подряд. – Крещеным людям Богом заповедано добро творить всякому, кто нуждается. Девка-сирота, да еще несуразная такая, зачем ее обижать? Она тебе, воевода, не противник, отпусти ты ее к родне. Сам ведь дочь имеешь.

Станибор и Равдан снова переглянулись. Торлейв, при его внешней невозмутимости, хорошо понимал, что встал на тонкую жердочку. Едва ли смоляне решатся причинить настоящий вред родичу киевского князя, когда Святослав к лету собирает большое войско. Но руку давать за чужое благоразумие никогда не следует, и если эти двое решат, что он слишком много знает об их делах, которые они хотели бы от Святослава утаить… Так можно выйти во двор и по пути к отхожему месту поскользнуться да и проломить себе голову…

– А о дочери твоей, красавице, мы еще поговорим, ведь так? – мягко, намекая на выгодное обоим соглашение, добавил Торлейв, глядя на Равдана. – Ты ведь знаешь: я ради нее приехал, не для другой какой.

– Давай не сейчас. – Равдан окинул быстрым взглядом людей вокруг. – Завтра приходи ко мне на обед, тогда и потолкуем уже путем.

По голосу было ясно: говоря «потолкуем», он имеет в виду, что толков между ними уже было достаточно, пора что-то решать.

– Да уж пора бы! – так же выразительно ответил Торлейв. – Через день уже и Карачун!

Станибор и Равдан переглянулись и дружно ухмыльнулись чему-то своему…

* * *

Уже почти рассвело, но в западной стороне на шелково-синем небе стояла луна, желтовато-серебряная, яркая, и будто не собиралась никуда уходить. Нынче было время ее торжества – самые короткие дни, самые долгие ночи. Гриди просыпались, челядинки подавали утреннюю кашу, хлеб, козий сыр. Взгляд Торлейва сам собой прыгал к двери, когда там появлялась очередная женщина, хотя он сразу видел по невысокому росту, что не та. Дединка так и не появилась, и Торлейв с трудом отгонял разочарование. Сам не заметил, как вышло, что видеть ее стало почти потребностью; если она не попадалась на глаза целых полдня, ему чего-то не хватало.

Ближе к середине дня явился отрок с Равданова двора: мол, хозяева ждут. С тремя бережатыми Торлейв отправился в гости – совсем недалеко, воеводский двор стоял от княжеского в ближайшем соседстве. Заметны были приготовления к завтрашнему празднеству: от клети-хлебни веяло свежим печеным хлебом, пирогами. Дымила «мясная яма», выложенная изнутри камнем, рядом сидели двое отроков, подкидывая полешки: яму заранее обогревали разведенным на дне огнем, чтобы заложить печь баранью или свиную тушу.

Встретили Торлейва хозяева – Равдан и Ведома, других гостей не было. Нарядная Рагнора сидела на ларе, занятая шитьем наряда из козьих шкур: на завтрашние гулянья. Этим же делом занимались и на последних перед Карачуном «веселых посиделках», чтобы завтра ночью все жители Свинческа могли предстать в виде мертвецов, зверей и прочих кудесов.

По строгому взгляду отца Рагнора с видимой неохотой оставила работу, сползла с ларя и взяла из рук матери рог с пивом.

– Покажи гостю, хорошо ли тебя выучили, – со свойственной ему властностью, мягкой и в то же время неуловимо угрожающей, велел дочери Равдан. – В Киеве женщины сведущие нужны.

Торлейв в душе восхитился умением этого человека наводить жуть, ничего такого не делая. Сам голос его, мнимо-спокойный, убеждал: будет как я сказал и никак иначе. Эта способность роднила его с Мистиной. Но все же Мистина был умнее, а значит, сильнее, и мысль о нем поддерживала Торлейва в предстоящем поединке. Его прислали сюда, как во времена Сигмунда и Синфиотли посылал отроков в лес, – чтобы показали, на что способны и чему научились.

Рагнора подошла, не поднимая глаз, а встав перед Торлейвом, бросила на него враждебный взгляд, прищурилась, напоминая: я тебя предупреждала! Торлейв широко улыбнулся, взял рог, наклонился и поцеловал ее в губы – вежливо, но чуть крепче обычного, намекая, чей будет верх. Рагнора вздрогнула и отскочила; услышала сдавленный смешок собственного отца и застыла на месте. А Торлейв, отпив из рога, подмигнул ей, как будто между ними было самое горячее согласие.

Для настоящего праздничного угощения время еще не настало, но воеводский стол был заставлен блюдами с мясом и рыбой, вареной, жареной и соленой. Окинув угощенье взглядом, Торлейв быстро оценил и посуду: серебряные, медные блюда с чеканкой, глиняные расписные, с птицами и рыбами – хазарской и сарацинской работы. Под пиво ему и хозяину поставили по стеклянному кубку, один был светло-синий, другой зеленый – не хуже, чем у князей.

Равдан сел под чуров угол, где стояли на полочке деревянные маленькие чуры, Ведома – со стороны печи, как положено хозяйке. Рагнору единственную из детей посадили за стол – напротив Торлейва. Троих младших детей вывели к челяди, чтобы даром не грели уши, вторая дочь, Гостислава, стояла у печи, чтобы по указанию матери подавать то или иное. Торлейв замечал, что девочка, еще не носящая поневу, смотрит на него жадным любопытным взглядом. Она знала, что и ей сужден знатный жених из дальних краев, и на Торлейва смотрела как на предвестье собственной доли.

За едой говорили мало, и все о предстоящих празднествах. Торлейв помнил по прежним годам, что гулянья здесь продолжаются пять дней: от Карачуна и до того, как появится обновленное солнце. Когда с едой покончили, Гостишка убрала лишнюю посуду и снова налила мужчинам пива. Равдан отпустил Ведому с Рагнорой, и те сели на лавку у печи. Мужчины остались за столом вдвоем, и третья при них – пивная корчага. Сначала, продолжая разговор о завтрашнем веселье, потолковали об игрищах и