Мэрилайл Роджерс - Песня орла

Затем лицо Райса совсем погасло, когда он вспомнил тяжелый разговор, состоявшийся меж ним и Марком сегодняшним утром. Марк, как кровный кузен принца и как его шурин через Линет, счел своим долгом посоветоваться со старшим другом относительно дальнейшей судьбы матери.

– Морвена, – сказал он, – потихоньку слепнет и уже не в состоянии ухаживать за собой сама. Кроме того, ее помраченный разум… Словом, я считаю, что невозможно оставлять ее одну. Знаешь, она за все это время заговорила со мной лишь один раз, когда я на руках нес ее в спальню, – да и то обвинила меня в том, что я обманул ее, так как не убил графского наследника. Тогда я напомнил ей, что мне было велено всего лишь «позаботиться» об Алане, и именно это я и сделал. Я попытался объяснить ей, что люблю и отца и брата не меньше, чем ее самое, но, увы, ее безумная мечта сделать меня графом Рэдвеллским – даже ценой жизни ни в чем не повинного ребенка – закрыла для моих доводов ее бедный разум…

Райс печально покачал головой, сожалея о том, как будет мешать эта непредвиденная и тяжелая ноша молодому рыцарю, лишь своими способностями и порядочностью завоевавшему себе место при дворе принца Генри. Разумеется, Райс согласился с планом кузена поместить мать в одно из норманнских владений, подаренных Марку английским принцем, но в глубине души полагал, что вряд ли полное изменение обстановки и климата излечит несчастную от ее исступленной бредовой мечты.

Но вот зазвучали тимпаны, волынки и лютни, требуя поскорее освободить большой круг в самом центре зала. Опустевшие столы и освободившиеся стулья составили к стенам, объявив тем самым новую часть праздничного вечера.

По обычаю, первый танец открывал жених в паре с новобрачной, но на этот раз в круг вошли целых две пары, и полилась негромкая мелодичная музыка, та самая старая норманнская мелодия, что сыграла свою роль в освобождении принца и Оувейна. Линет почувствовала, что собравшиеся ждут от нее исполнения этой грустной красивой песни. Щеки девушки покраснели, но, вспомнив урок о том, что своими талантами надо делиться, полученный ею на празднике Гвина Наддского, она оставила Райс и вышла на середину круга.

Медовые глаза ее потемнели от волнения, она набрала в грудь побольше воздуха и едва слышно прошептала:

– Я спою эту песню Орла… Но только пусть аккомпанирует мне на арфе одна Грания. – Еще тогда, когда она следила за тем, как рассаживаются люди за нижними столами, девушка приметила принесенную Таффом грациозную арфу.

– Но это не моя… Тафф сам хочет… – заспорила было Грания, однако, увидев инструмент, растаяла и согласилась. Привыкшая к публичной игре, она, нимало не смущаясь, шагнула с высокого помоста в круг.

Линет, обрадованная тем, что ей не одной придется стоять на глазах у всех, поспешила подойти поближе к подруге. Грания тронула струны умелой рукой, и по залу поплыл дивный, звенящий серебром голос норманнки. Песня была так близка ее душе, так отражала недавно перенесенные испытания, что, сама не зная как, девушка успокоилась и голос ее окреп. Пропев печальный первый куплет, Линет решилась спеть и второй, сочиненный Райсом, а затем расхрабрилась так, что спела и третий, придуманный ею самой, – о победе любви и добра над темными силами зла и о бесконечном, сияющем впереди счастье.

Линет умолкла, и потрясенные слушатели долго молчали, завороженные ее божественным пением. Такая тишина стоила больше, чем одобрительные крики и бешеные аплодисменты, последовавшие потом, и обе исполнительницы отправились на свои места, вполне удовлетворенные.

Неожиданно на их пути встала необъятная Миара с не совсем понятными для некоторых словами:

– А ну-ка, моя птичка, – провозгласила старуха, улыбаясь широко и сладко, – уже пора! Да скажи и своей подружке.

Однако, оглянувшись на Гранию, Линет поняла, что ее слова опоздали, ибо сестра Райса уже быстро поднималась вверх по узкой каменной лестнице. Линет поспешила за ней, мало заботясь о том, что подумают об их стремительном бегстве оставшиеся в зале мужчины; мужчины, тем не менее, лишь многозначительно переглядывались, сопровождая свои взгляды улыбками и покашливанием. Правда, поднявшись уже высоко, она с запозданием вспомнила, что трое из четырех новобрачных были уэльсцами, и потому вряд ли стоило устраивать для них эту достаточно откровенную норманнскую брачную церемонию.

Наверху невест развели по их брачным покоям, Линет – Миара, а Гранию – Юнид. Обе комнаты были обильно убраны весенними цветами и благоухали ароматическими травами. В тени широких, богато застеленных брачных лож, распустив по плечам волосы, с глазами, горящими от любви, обе женщины ждали своих возлюбленных, за которых так долго боролись – сначала за их внимание, а затем и за жизнь.

Теплые розовые губы сонно раскрылись в ответ на прикосновение широкой руки к выгнутой, как у котенка, спине. Линет потянулась на мягкой подушке и, казалось, заснула снова.

– Радость моя, по-моему, ты спишь слишком долго! – Низкий бархатный голос мурлыкал ей прямо в ухо.

Густые ресницы медленно приподнялись и тут же опали снова, а широкую курчавую грудь покрыли тысячи мелких быстрых поцелуев, сопровождаемых задыхающимся шепотом:

– О, с тобой я чувствую себя тем самым павлином, которым всегда так мечтала быть.

Медовые глаза распахнулись окончательно и с наслаждением остановились на мужественном прекрасном лице.

– Слава Богу, что ты все-таки не павлин! – Райс припомнил как-то сказанные Линет слова о превосходстве коноплянок над павлинами, и улыбка его засияла еще шире.

Эта фраза и улыбка мужа тотчас же напугали Линет, ей показалось, что он считает невозможным сравнить ее с такой красивой птицей.

– Да что ты, малышка, – сладкие поцелуи мгновенно смыли с души Линет все необоснованные страхи. – Я считаю, что ты самая красивая женщина во всем христианском мире! – Райс медленно провел ладонью по высоким бровям, узким выступающим скулам, погладил тонкое стройное горло и поспешно опустил руку ниже. – Твоя красота тем и удивительна, что сияет изнутри, как свет драгоценных камней. Я знал, к сожалению, слишком много красивых женщин, у которых, подобно Гвендолин, была внешность, которая напоминала глянцевитое красное яблоко, изнутри изглоданное червями, – и слишком много мужчин, которые польстились на эти гнилые плоды и тем самым навеки отравили себе жизнь.

Поцелуи горели все жарче, а вместе с ними загорался и дух Линет, но муж неожиданно снова заставил ее насторожиться:

– Да, вот что пришло мне сейчас в голову: а ты видела когда-нибудь павлинью курочку?

Каштановые брови соединились в ровную атласную полоску – Линет почувствовала в вопросе мужа явный подвох, но сдаваться не хотела.