Роберта Джеллис - Рыцарская честь

— Роджер, если ты мне помешаешь или испортишь эту игру…

— Сознательно — никогда. — Сердце Херефорда упало еще больше. — Но я плохой актер и ненадежный союзник в таком деле.

— Думаешь, я не понимаю? Ты старайся. Ведь, если ты не отвлечешь внимания, все будут смотреть только на меня.

В течение последовавших двух недель проходили ничем не примечательные военные действия против небольших крепостей Стефана на севере, главной целью которых было лишь обозначить появление Генриха, но для Дэвида и его двора они были делом немаловажным; на «плохую игру» Херефорда внимания не обращали. А Генрих в этих действиях должен был раскрыть свои карты, считая важным продемонстрировать окружающим свое военное мастерство и доблесть. Как человек молодой, он скорее мог проявить себя не проницательным и уверенным правителем, а доблестным рыцарем и хорошим военачальником. Один Честер, старая хитрая лиса, посмеивался. Он отозвал своего зятя в сторонку и еще раз поблагодарил за подсказку поймать Генриха на крючок с помощью подписи на прошении. Шла подготовка к праздничному пиру накануне церемонии посвящения в рыцари, и сквайры Херефорда были готовы убить Честера, прервавшего так некстати процедуру облачения своего лорда для торжества. У Херефорда, в свою очередь, было плохое предчувствие, и ничего худшего, чем разговор с тестем, для него придумать было невозможно. А тот себе бубнил:

— Он почти одурачил меня своим мальчишеством! И как он поддакивает, когда выкладываешь свои просьбы! Но, хвала Господу, я послушался тебя, он мне все подписал… Вот теперь я посмотрел на него в деле, и знаешь, Роджер… Правильно ли мы делаем? — Он перешел на шепот и, обняв зятя, заговорил ему прямо в ухо: — Когда этот усядется на трон… как ты говорил… он нас прижмет, вот увидишь, палок для нас он не пожалеет. Под Стефаном мы шатаемся и колобродим, а под Генрихом будем сидеть тихо… как в тюрьме. Может быть, сейчас все не так уж и плохо, может, наши печали от слишком большой свободы? Не навлечем ли мы на себя чего похуже?

— Отец, ради Господа нашего, не бросай сейчас дела! — Херефорд содрогался от прикосновений Честера, у него мороз пошел по коже. — Для нас с тобой обратного пути к Стефану нет. Даже если он нас примет, возле него слишком много наших врагов. Плох ли, хорош ли Генрих, он — наша единственная надежда!

— Ты уверен в этом?

— Отец, не мучай меня! — шептал Херефорд в отчаянии. — Я поклялся Генриху, а ты связан со мной кровью через Элизабет. Не ставь меня перед выбором нарушить клятву или поднять руку на родню. О Господи, если я для тебя ничего не значу, подумай, какие страдания ты принесешь Элизабет. Ты убьешь ее этим!

— Об этом ты не беспокойся! Если ты не разделяешь мои сомнения, вовлекать тебя не стану. Когда мои планы изменятся, я уйду с твоего пути. Драться мы с тобой не будем.

Уходя, Честер похлопал Херефорда по плечу, но молодой лорд был сильно напуган. Он вернулся к занятию со своими сквайрами с каменным лицом и на их вопросы отвечал так рассеянно, что у Вильяма Боучемпа лопнуло терпение.

— Милорд, при всей величине ваших проблем, обратите внимание на мою меньшую, но требующую немедленного разрешения: какой плащ вы сейчас наденете, зеленый или синий?

Натянутые нервы Херефорда сделали его сверхмнительным, и все для него обретало в этот момент особый смысл. Синий цвет символизировал правду, зеленый — преданность. Херефорд переводил взгляд с одного на другой. Предупредить Генриха о колебаниях Честера? Для Честера это было бы смертельным ударом, которого он никак не ожидает. Он говорил с ним доверительно, сугубо по-родственному. Во всяком случае, не сегодня, решил Херефорд. Вечером после обеда у них церемония омовения и рыцарское бдение. Херефорд глубоко вздохнул. В храме пред алтарем с заката до рассвета у него будет время подумать.

— Зеленый, — сказал он наконец. — Пусть на мне будет зеленый.

Сказано это было необычно, и Боучемп посмотрел на господина. Но раздумывать о странности колебаний Херефорда он не стал. Освободившись от облачения лорда, ему еще предстояло подготовить одеяние для всенощного бдения, потом почистить и проверить доспехи для завтрашнего турнира. Кроме того, Вильяму хотелось самому погулять на праздновании. Пусть Херефорд стоит на голове со своими проблемами. У него самого такой охоты нет.

Праздничный обед проходил как обычно. Слишком много ели, еще больше пили. Веселость Роджера из Херефорда была какой-то лихорадочной, но в шумной компании на это внимания не обращали. Теплое и душистое купание с наступлением сумерек было успокаивающим, и только Честер, присутствовавший при омовении зятя как попечитель его рыцарства, действовал ему на нервы. Всенощное бдение показалось Херефорду бесконечным. Первые часы он переминался с ноги на ногу, придумывая способ решения своей задачи, но чем сильнее уставал от неподвижного стояния, тем туманнее просматривались честные решения. Он считал долгом сказать Генриху, что Честер может бежать; но было долгом и перед Честером держать язык за зубами. Он смотрел на ровное пламя двух алтарных свечей, словно две маленькие красные, воздетые к небесам ладони, и решил помолиться. Встал коленями на холодный каменный пол, но подходящей молитвы на память не приходило. Он упер меч в щель между каменными плитами и, держась за рукоять, склонил голову над эфесом меча со святыми мощами. Теперь его мысли перешли с Честера на его дочь. Как Элизабет радовалась бы блеску, великолепию и чести, с какими его посвящали в рыцари вместе с Генрихом! И как жаль, что он не смог привезти ее с собой, лишив удовольствия ее и себя! Ему не хватало ее вовсе не из-за недостатка в женском обществе. Этого тут предостаточно, просто, нет отбою. Херефорд сокрушенно ухмыльнулся. Будь Элизабет здесь, она бы оградила его, он бы так не выматывался… и не терялся. Она знала бы, что делать; Элизабет взяла бы на себя Честера; солгала бы, когда надо, где надо и кому надо, освободив его от всего этого; а он бы просто сражался, и на душе у него было бы спокойно. Херефорд закрыл глаза. Если Честер поступит бесчестно, это разобьет Элизабет сердце.

Скрежет стали разбудил Херефорда, и вовремя: клинок соскользнул, и он едва не упал. Видно, он проспал какое-то время, колени и руки на эфесе меча затекли. Он несколько раз пытался подняться с колен, ноги не слушались. Тут сильная рука справа подняла его и поставила прямо. Это был Генрих. Херефорд не решился посмотреть на него: он не считал себя очень набожным, но ко всем церковным обрядам относился почтительно, а поведение в церкви Генриха граничило с богохульством. Повернись он сейчас к нему, Генрих как пить дать начнет болтать. Говорить же не хотелось, и кроме того, Херефорд чувствовал себя виноватым. А во сне к нему пришло решение. Пока Честер не предпримет против Генриха решительных шагов, он будет молчать; он не может и не будет причинять Элизабет страдания из-за собственных сомнений. Чувство еще одной дополнительной вины сверх груза, лежащего на его совести, — разве сравнить с болью, какую он может ей причинить? К этому грузу он уже привык, а Элизабет и без того достаточно натерпелась от отца.