Ирэн Фрэн - Набоб

— Мохини!

Коса спящей женщины, свесившаяся с ложа, напоминала змею, висящую на дереве после муссона. Мохини, закутанная в шитый золотом муслин, отозвалась сразу же.

— Сарасвати! — сказала она так, будто не спала, а только дремала.

— Пойдем со мной. Я не могу уснуть. Сделай мне массаж. Давай выйдем на воздух.

Мохини поднялась, подхватила лампу, что горела возле двери, и пошла за Сарасвати. У нее была такая же легкая походка, и юбка колыхалась в такт покачиванию бедер.

Чтобы никого не разбудить, женщины уединились в дальнем конце сада. Мохини поднесла светильник к лицу царицы.

— У тебя тени под глазами, Сарасвати. Стоит ли мучить себя из-за мужчины, который поехал на охоту?

— Разотри меня, Мохини. Я устала. Скоро день, а я так и не уснула.

Она легла на волосяную подстилку, сняла чоли и нижнюю юбку и подобрала косу к шее.

Склонившись над царицей, Мохини стала снимать с нее украшения. Сарасвати не мешала ей. Мохини завидовала ее толстой косе, спадавшей почти до колен, ее стройным ногам и — главное — светлой коже. Почему у Сарасвати такая светлая кожа? Она была похожа на женщин с севера, на девушек с примесью крови моголов, которых можно встретить между Дели и Лахором. И глаза! Тоже светлые, то есть, конечно, черные, но с зеленым ободком, который блестит, когда она смотрит на свет. Необычайно чистые черты, правильные и строгие, ни одной морщинки: настоящая лотосоликая красавица, из тех, о ком поют в вечерних рагах, — они зазвучат, как только придет муссон, а с ним и пора любви. Подумав о дожде, Мохини машинально взглянула на небо и начала массажировать спину царицы.

— Назревает буря, — пробормотала она.

Сарасвати не услышала или притворилась, что не слышит. С тех пор, как она стала матерью, она часто впадала в такое состояние. Это заметили все в зенане. Может быть, причиной ее странной мечтательности было рождение первенца: казалось, вот она здесь, исполненная материнства и плодородной силы, но спустя мгновение отдалялась, замыкалась в своей любви к Бхавани. Создавалось впечатление, что она живет в каком-то таинственном полусне, для того чтобы сохранить свою исключительную красоту.

— Сильнее, Мохини, сильнее, — постанывала Сарасвати.

Мохини вспотела. Она сбросила накидку и усердно продолжала массаж. Кожа Сарасвати сливалась с ее кожей; она видела на ней плоды их общих усилий во имя красоты. Они обе не скупились на такие усилия: например, всего неделю назад она растерла все тело царицы золой, потом удалила волоски во всех, даже в самых интимных, местах, а в новолуние она сделает для царицы маску из глины, чтобы еще лучше смягчить, разгладить ее кожу, подготовить для любви. Мохини закрыла глаза. Ее руки порхали от плеч к бедрам, от затылка к ямке на пояснице царицы. Она знала это тело наизусть, оно вызывало в ней зависть. И все же оно тоже ускользало; казалось, что Сарасвати близко, рядом с тобой, но при этом и где-то далеко, как богиня, высеченная в стене храма, которая улыбается, танцует и призывает; можно прикоснуться к округлостям ее тела, покрывая их священным порошком, но именно в это мгновение она вдруг исчезнет и под рукой останется просто камень; и все-таки если смотреть долго, то волшебство возвращается, стена оживает и излучает странную силу. Такой была Сарасвати, в ней таилась какая-то странная энергия, которая еще не освободилась полностью и обнаружила себя лишь на доли секунды. В свои двадцать девять лет, родив троих сыновей, Мохини могла бы вести себя по отношению к молодой царице как старшая. Однако Сарасвати, которая была на три года моложе, имела над ней превосходство, и вовсе не потому, что была супругой раджи, — ведь и Мохини, ставшая женой близкого родственника Бхавани, не была обделена почестями и вниманием. Все дело было в очаровании царицы — в этой неведомой, молчаливой и неодолимой силе; и, подобно всем остальным, подобно даже самому Бхавани, несмотря на молодость Сарасвати, Мохини преклонялась перед подругой — царица была прекрасна.

Массаж подходил к концу. Мохини трудилась теперь над ладонями Сарасвати, с силой прижимая к ним свои ладони; потом стала разминать пальцы. Сарасвати очнулась; эти чувственные прикосновения всегда волновали ее. Мохини тем временем принялась за стопы: сначала поглаживала, потом похлопывала и наконец занялась пальцами.

— Ты мне делаешь больно!

— Тогда сними обручальное кольцо, а то я не буду массажировать этот палец!

— Ни за что не сниму! Особенно теперь, когда Бхавани уехал.

— Глупышка! Ты что, действительно боишься, что его сожрут тигры или кобры? Такого охотника, как он, который даже тебя научил стрелять из лука?

— Я не охоты боюсь!

Сарасвати сказала это громко, почти крикнула. Мохини замолчала. Массаж вымотал ее. Она вытерла лицо подолом юбки и села на мраморный парапет, окаймлявший сад. Сарасвати вздыхала, лежа на чарпаи. Луна становилась все бледнее, с гор надвигались большие тучи. Приближался рассвет; может быть, завтра или послезавтра пойдет дождь.

Сарасвати повернулась к подруге. Теперь она чувствовала себя лучше. Лицо ее просветлело, и взгляд был нежным, как в тот день, когда она новобрачной вступила в зенану. Именно в это мгновение, когда она казалась по-настоящему близкой, Мохини ее и полюбила, а вскоре стала наперсницей царицы. Мохини знала, что Сарасвати готова рассказать ей о том, что за тревога лишила ее сна, почему она печальна и скучает. Но царицу нельзя было торопить, и Мохини указала пальцем на небо.

— Смотри, скоро рассвет. Знаешь, слуги приготовили хну. Как только взойдет солнце, я тебя искупаю и причешу, а на руках и ногах нарисую самые прекрасные в мире менхади.

Сарасвати тщательно заботилась о своем теле, особенно о ногах, стройных и очень красивых. Это была самая эротичная часть тела. Иногда во время доверительного разговора Мохини любовалась ногами подруги, и та не стеснялась ее взглядов. Мохини представляла себе, какое удовольствие получает раджа, приближая эти ноги к своим глазам и губам, как того требует искусство любви, иногда ей даже казалось, что она слишком хорошо все представляет.

Сарасвати распустила волосы, соскользнула с чарпаи и пристроилась рядом с подругой.

— Мохини, Мохини…

Мохини взглянула на нее и улыбнулась. Ну вот. Сейчас Сарасвати все расскажет.

— Страшно, Мохини, страшно. Я думала, что позабыла страх…

Она уткнулась лицом в складки своей шелковой юбки. Мохини уже шла к зенане.

— Подожди. Я принесу опахало.

— Принеси еще подушки и благовония… И смотри, не разбуди слуг… И Гопала.

Гопал, ее первый сын, родился четыре месяца назад. И теперь Сарасвати могла быть спокойна. Первая жена Бхавани так и не смогла родить за двенадцать лет замужества. Ей было двадцать пять, и последнее время ее никто не видел. Она укрылась в одном из закутков зенаны и появлялась редко. Сарасвати видела ее всего раз, дрожащую, с лихорадочным блеском в глазах, закутанную в шелк с ног до головы.