Элизабет Бэйли - Таинственный граф

— Oui, mon brave[5], очень нужно! — пробормотал он.

Подкрепившись ломтем холодного пирога и кусочком вареной курицы, оставшейся от бульона, приготовленного Джемаймой для француза, Грейс почувствовала себя наконец в состоянии приступить к тому, что сидело занозой у нее в мозгу весь день.

День длился бесконечно, а ночью она собиралась дежурить по очереди со служанкой у постели раненого. Джемайма, занятая по горло повседневными делами, разогреванием кирпичей, приготовлением бульона и попытками привести в божеский вид одежду француза, не успела приготовить обед. Где-то около четырех часов Грейс оставила горничную в спальне у француза, перекусила тем, что было, и снова заняла свой пост. Ей удалось уговорить Мэб вернуться в Ист-холл — под тем предлогом, что Рубен будет здесь постоянно, и стала ухаживать за раненым сама, бдительно следя, не появились ли какие-либо признаки лихорадки.

Раненый почти все время лежал в мертвенном забытьи, приходя в сознание, и то не до конца, лишь на краткие мгновения, и тогда Грейс успевала дать ему несколько ложек ячменного отвара. Он был очень бледен, и Грейс время от времени бросала взгляд на его грудь, чтобы убедиться, что он дышит. Нагретые Джемаймой на плите кирпичи она заворачивала в полотно и клала к раненому в постель, заменяя их, как только они остывали.

Ближе к вечеру восковая бледность на лице француза спала, оно как будто чуть-чуть порозовело, что очень обрадовало и одновременно испугало Грейс. Она боялась, не означает ли это приближение лихорадки. Рубен пришел слишком рано, и она попросила его помочь Джемайме отчистить испачканные сапоги раненого. У нее отлегло от сердца, когда француз наконец пришел в себя и посмотрел на нее осмысленным взглядом. Передоверив его юному пасынку Мэб, которому она наказала, чтобы после необходимых дел тот как можно осторожнее умыл раненого и надел на него ночную сорочку, Грейс поднялась к себе в спальню, чтобы заняться наконец тем, что тревожило ее весь день, — бумагами, которые дал ей француз.

Джемайме она наказала напоить раненого бульоном после того, как с ним закончит Рубен, и отпустить парня домой. Даже зная, что служанка занята и будет внизу, пока Грейс не сменит ее у постели раненого, она на всякий случай открыла бюро и села около него. Если вдруг Джемайма войдет и увидит ее с бумагами, то подумает, что Грейс улучила момент, чтобы немного поработать.

Пальцы Грейс слегка дрожали, когда она залезла в карман нижней юбки и вытащила сверток. Это было несколько затруднительно, потому что бумаги высохли и приняли форму кармана. При свете канделябра Грейс разделила бумаги, отложив в сторону две, которые были запечатаны. На внешней их стороне не было написано ничего — ни адресата, на какого-либо указания. Были еще три сложенных листа и четвертый, в который был завернут весь сверток. На этом листе не было ничего, кроме маленького наброска, который, как Грейс подумалось, был картой. У линий, изображавших, очевидно, улицы, стояли буквы, наверное, их названия. Грейс отложила листок в сторону и вернулась к двум первым документам.

Французский она знала неплохо, но от сырости буквы на бумаге расплылись, было трудно что-то разобрать. Ей удалось уловить общий смысл, но большинство фраз никак не давалось. Насколько она смогла понять, речь шла о каком-то судебном деле, причем обвиняемый называл свидетелей, которые могут выступить в его защиту.

Грейс разочарованно отложила листок и взяла другой. Это оказался список имен, причем некоторые были заштрихованы. После нескольких шли скобки, в которых было что-то написано, похоже характеристика. Один заслуживал доверия. За другим следили. Третье имя было помечено двумя звездочками. За большинством же следовало еще одно слово — фамилия? Название какого-то места? Непонятно.

Почерк на обоих листках был вроде бы один и тот же, и Грейс подумала, что, может быть, это написано человеком, лежащим наверху. Она сложила вторую бумагу и взяла следующую. Написанное здесь было понятнее — это явно было некое удостоверение личности, к счастью, не слишком сильно поврежденное сыростью. Печати, выглядевшей вполне официально, соответствовал и казенный язык, который с трудом поддавался переводу. Как бы там ни было, Грейс удалось разобрать имя и фамилию своего француза.

Его звали Анри Руссель; отталкиваясь от даты его рождения, она быстро вычислила, что ему тридцать один год. В качестве его занятий было написано: «помощник», но чей и в чем, не было указано.

Грейс почему-то было очень приятно читать его имя — Анри. Ей представилось его лицо с высокими скулами, бледное и осунувшееся, его темные нечесаные волосы, разбросанные по подушке. Ей вспомнились его зеленые глаза и подумалось, что ему очень идет его имя. Анри.

Встряхнувшись, Грейс поводила пальцем по написанному имени, словно пытаясь стереть странное воздействие, которое оно на нее оказывало, сложила документ и придвинула к себе два первых. Она прочла их несколько раз, но они не становились понятнее. Ее рука потянулась к запечатанным письмам. Она повертела их в руках, раздумывая, не сломать ли печати. Нет, нехорошо. Анри Руссель попросил ее спрятать их, и она не обманет его доверия. Грейс встала и поднесла письма ближе к свечам. Печать на обоих письмах была одна и та же, но что в них было написано, оставалось непонятным.

Сев обратно, Грейс стала складывать развернутые ею документы, собираясь завернуть их снова в лист с картой, в который они были завернуты. И вот, когда она аккуратно складывала первый из них, стараясь перегибать бумагу там, где она была перегнута прежде, что-то привлекло ее внимание. На мгновение замерев, Грейс отодвинула бумаги и поднесла листок к свету.

На нем просвечивали водяные знаки. Грейс пристально вглядывалась в них, чувствуя, как сильно бьется ее сердце. Ошибки быть не могло — это был герб.

Что-то тяжелое давило на ноги, так, что он не мог ими пошевелить. На какое-то мгновение, пока сознание возвращалось к нему, Анри подумал, что онемение, возможно, вызвано пулевым ранением. Он помнил, что в него попали, но в том состоянии, в котором находился, не мог понять — куда.

Он что, еще на болоте? Нет, не может быть, здесь слишком тепло и удобно. Вот ноги, правда, затекли. Анри попробовал пошевелить ими и понял, что ему что-то мешает, но не рана. Он с трудом поднял веки.

В глаза хлынул неяркий свет, и Анри обнаружил, что лежит на широкой деревянной кровати. Память начала проясняться. Вроде был молодой парень, который умывал и одевал его? Или не был? Анри потрогал себя, пальцы нащупали жесткую ткань. Кто-то надел на него ночную сорочку. У Анри появилось такое чувство, будто он должен поблагодарить кого-то, только он не знал пока — кого.