Джоанна Линдсей - Будь моей

Ознакомительный фрагмент

Мария Петровская была красивой пожилой женщиной, ставшей с годами, пожалуй, еще очаровательнее, чем в молодости. Ее выдающийся подбородок и патрицианский нос, лишенные всяких признаков женственности, придавали ей сходство с братом Шандором, покойным Королем, а фигура ее и в юности была крепко сбитой и плотной, но теперь, принимая во внимание ее возраст, это можно было бы любезно назвать приметой зрелости.

Сын всегда служил для нее одновременно источником изумления и неистовой гордости. Внешностью, правда, он пошел в отца, а от матери унаследовал лишь свои замечательные глаза Барони, глаза столь светлого коричневого оттенка, что, когда он волновался, они казались золотыми.

У молодого короля, кстати, были такие же глаза, но у того в сочетании с черными как вороново крыло волосами и смуглой кожей они выглядели довольно жутковато, а при золотистых волосах и бледной коже Василия лишь служили прекрасным дополнением к его тонким чертам и изящной фигуре, делая их владельца еще красивее.

— У тебя недостойный вид, — первое, что сказала мать Василию, едва увидев сына.

Он не дал себе труда зайти домой и переодеться, и, естественно, одежда его была слегка помята, а волосы всклокочены многочисленными руками, жаждавшими этим вечером ощутить их шелковистость. Правда, Василий в любой одежде имел слегка плутоватый вид, но женщины считали, что это невероятно эротично.

Услышав замечание матери, он немного занервничал: она улыбается — значит, что-то тут наверняка не так!

Его глаза сузились, и он подозрительно поинтересовался:

— А у тебя чересчур злорадный! С чего бы это, мама.

Она рассмеялась:

— Честное слово, ты несносен! Разумеется, я никогда не стала бы злорадствовать. — И добавила с улыбкой:

— Может быть, нальешь нам по бокалу вина.

Решив до поры до времени подыгрывать ей, Василий улыбнулся в ответ:

— Великолепная мысль. — И направился к буфету, где держали разнообразные напитки для гостей, по пути пробормотав; — Судя по всему, мне это пригодится.

Он потянулся было к графину с вином, но мать остановила его:

— Пожалуй, я тоже выпью немного твоей великолепной водки.

Василий замер с протянутой рукой и нахмурился:

— Ты ведь не любишь водку.

— Верно, — пожала плечами Мария. — Но мне кажется, сегодня это уместно.

Она снова улыбнулась и опустилась на диван. Василий налил ей небольшую стопочку и вернулся к буфету за бутылкой, после чего уселся на стул напротив матери. Дважды он наполнял свой стакан, прежде чем почувствовал себя достаточно уверенным, чтобы сказать:

— Ну что ж, приступим к беседе. Я вижу, ты чем-то отвратительно взволнована?

— В ближайшую неделю ты должен будешь поехать в Россию.

— И от этого ты в таком восторге? Она кивнула, и улыбка ее стала еще шире и ослепительнее:

— Именно так, потому что там тебе предстоит познакомиться со своей невестой и привезти ее сюда.

Единственное, что пришло в голову Василию, так это сказать:

— Я не Штефан, мама. Это он ездил к черту на рога за своей невестой, но у меня, слава Богу, невесты нет.

— Теперь есть.

Вскочив со стула, он навис над Марией словно разъяренный тигр. Впервые в жизни мать до такой степени вывела его из себя. Василий ненавидел любые попытки вмешаться в его собственную жизнь, и мать об этом знала и всегда относилась с уважением к его принципам. Ей разрешалось читать сыну нотации, беспокоиться о нем и волноваться за его судьбу, но такое!..

И неужели она воображает, что это ей сойдет с рук?!

— Не знаю, что ты там задумала, но тебе придется идти на попятный и немедленно! Мне все равно, как ты это сделаешь, ты заварила кашу, ты и расхлебывай, но я больше не хочу слышать об этом ни единого слова!

Невероятно, но графиня по-прежнему улыбалась и, по-видимому, вовсе не собиралась скрывать от сына причину своего хорошего настроения.

— Пару слов тебе все-таки придется услышать, мой золотой…

— Мама… — угрожающим тоном начал он.

— Видишь ли, я ничего не сделала, и мне не придется ничего улаживать.

— Что за чушь! Конечно, ты…

— Нет, не я. Дело в том, что своей невестой, которая тебя ждет не дождется, ты целиком и полностью обязан своему отцу.

Усилием воли Василий ваял себя в руки. Столь неуклюжие шутки были не в характере его матери, и он подумал, что за всем этим наверняка что-то скрывается.

— И как же он сумел организовать мою помолвку? Из могилы?

Она задохнулась от гнева:

— Побойся Бога, Василий!

— Значит, это твоя шутка, — возразил он.

— Жутка? Да ты оскорбляешь меня, считая, что я стала бы шутить подобными вещами…

— Но ведь прошло уже четырнадцать лет…

— Я не хуже тебя знаю, когда умер твой отец. — Ее тон был колючим, она все еще сердилась. — Но, судя по тому, что говорится в полученном мной письме, договор о помолвке был заключен пятнадцать лет назад — видимо, когда твой отец в последний раз ездил в Россию.

— То есть он чуть ли не женил меня и даже не обмолвился об этом ни тебе, ни мне? Что за чушь!

— Не знаю, почему он никогда об этом не упоминал, но, без сомнения, дело обстоит именно так. Может быть, отец считал, что впереди еще достаточно времени. В конце концов ты ведь был еще так молод…

— В то время мне, должно быть, было шестнадцать, и едва ли я лежал в колыбели, — огрызнулся Василий.

Словно не слыша, графиня продолжала:

— Но в следующем году он умер.

Глаза Василия сверкнули. Положение было слишком серьезным, чтобы ограничиться одним возмущением.

— Это ложь, — с чувством заявил он. — У него не было никаких причин, чтобы сделать такое.

На этот раз ее улыбка говорила, что сыну предстоит услышать нечто малоприятное.

— Причина есть. Твоя нареченная — дочь лучшего друга Сергея, барона Русинова. Ты должен помнить, как часто отец говорил о нем и как высоко его ценил. Каждый год он на несколько месяцев уезжал в Россию, чтобы погостить у друга.

Василий все отлично помнил, в том числе и то, сколько времени проводил вдали от дома, а когда Василий с друзьями отправились в большое путешествие, оно включало посещение России и императорского дворца, и он узнал не по наслышке, чем привлекала отца эта страна. Тамошние аристократки были неслыханно смелы и крайне неразборчивы в связях и не ждали брака, чтобы обзавестись любовниками. Судя по всему, добродетель и девственность не имели там большой ценности, как во всем цивилизованном мире.

— Так что я легко могу представить твоего отца подписывающим договор, — продолжала графиня. — В конце концов, даже в Кардинии у него не было такого друга, и, если бы наши семьи породнились, он был бы в восторге.