Огненные времена - Калогридис Джинн

С силой выдохнув, Мишель откинулся назад и присел на корточки. Он чувствовал себя безумцем, отчаянно цепляющимся за остатки здравого рассудка. Все, что он считал правдивыми фактами своей жизни – годы, проведенные в монастыре, отношения с отцом Шарлем и с тем человеком, что стоял теперь перед ним и в отороченном вороте ночной рубашки которого курчавились седоватые волосы, – все это было сном, а то, что он считал снами, было на самом деле реальностью его жизни.

А величайшей правдой среди всего этого была его любовь к Сибилль и ее любовь к нему, а он отверг ее объятия и отвернулся от нее.

С глубочайшим отвращением посмотрел Мишель на того, кого почитал за отца, и понял, что Кретьен относился и к нему, и к отцу Шарлю лишь как к пешкам в игре за власть. Он взглянул в глаза кардинала и не увидел в них ни привязанности, ни печали – лишь расчетливость и уверенность в своей правоте. Все смущение, все сомнения тут же покинули Мишеля, и он понял, что каждое слово Сибилль было истинной правдой.

Но хотя мысли Мишеля смогли упорядочиться и освободиться от чар, он чувствовал, что Кретьен все еще держит в кулаке его волю, причем чувствовал почти физически, словно кардинал был медведем, схватившим его за шею своими огромными лапами.

Но несмотря на это, он возразил, еле сдерживая ненависть:

– Но тогда и вы происходите от дьявола, кардинал. Как и я. Ведь она сказала, что оба мы принадлежим к расе.

Было непонятно, какая эмоция овладела Кретьеном: то ли гнев, то ли потребность действовать. Но он приподнялся с кресла:

– Дурак! Разве ты не видишь, кто мы такие? Мы – раса нечестивых чудовищ, порождение Лилит, которая не слушалась ни Бога, ни Адама. Наши сверхъестественные способности идут от той дьяволицы. Спроси себя: разве женщина может быть так же свята, как наш Господь? Господь запретил нам использование такой зловредной магии, за исключением случаев, когда мы применяем ее со священной целью – для уничтожения таких же чудовищ, как мы. Вызываю ли я демонов? Занимаюсь ли я колдовством? Да! Но во имя Бога. Ни костер, ни адский огонь, который следует за костром, не являются достаточно суровым наказанием за злодеяния еретиков.

– Какие такие злодеяния? – прервал его Мишель. – Ясновидение? Исцеление больных? Воскрешение мертвых?

– Если это делается без благословения Господня, то это – преступление. – Кардинал собрался с мыслями и добавил: – Отказ подчиняться правилам. Бунт против порядка. Это и есть исходный грех. Лишь заставив всех соблюдать закон и установления Церкви, сможем мы найти путь к спасению. Я прочел все твои восковые таблички, Мишель. И ясно слышал большую часть твоих бесед с ней. Посмотри, как она описывает опыт своего общения с богиней! Дикое, запретное наслаждение, неистовый восторг. Все люди, в лучшем случае, – просто малодушные существа. Но мы, принадлежащие к расе, еще хуже. Мы должны прильнуть к материнскому лону Церкви, следовать ее предписаниям, петь литургию, исповедываться в наших грехах и получать отпущение грехов… Разговоры о свободе воли – это полная чушь. Люди не могут уповать на собственные сердца. Воля должна находиться под контролем, должна быть сведена к Божьей воле, и, если понадобится, – принудительно.

– Но вы не оправдаете свои преступления, если скажете, что они служат Церкви, – неприязненно воскликнул Мишель, не убежденный словами кардинала. – Сибилль говорит, что вы пожираете души казненных для того, чтобы увеличивать свою магическую силу.

– А почему бы мне этого не делать, если это служит Богу? – прогремел Кретьен. – Я уверен, для них это что-то вроде чистилища, где они покупают себе медленное избавление.

Мишель в ужасе закрыл глаза, молясь о тех, кто умер от рук кардинала, включая беднягу Шарля.

– Теперь, предполагаю, вы убьете меня.

Гнев кардинала ослаб, и в его голосе появилась теплая нотка.

– Отнюдь, Мишель. Я помогу тебе выполнить святую миссию и стать моим преемником, самым могущественным инквизитором из всех, когда-либо существовавших. Тебе выпадет честь обнаружения и уничтожения всех, принадлежащих к расе, ибо твои природные магические способности гораздо сильнее моих.

– Меня зовут Люк! – с жаром ответил он. – И я не буду отзываться ни на какое другое имя и не приму никакой иной судьбы.

И он повернулся, чтобы немедленно уйти, отправиться к своей возлюбленной и освободить ее.

– Стража! – позвал Кретьен, и тут же выход перекрыли два стражника с обнаженными мечами. – Сейчас ты рассержен и к тому же сочувствуешь Сибилль, – сказал Кретьен за спиной Люка. – Но завтра все переменится. Завтра утром ее сожгут, и все то влияние, что она оказывает на тебя, сгорит вместе с ней. А ты будешь наполнен страстным желанием обыскать хоть всю землю в поисках представителей расы.

Люк спокойно смотрел на грозные клинки стражей.

– Вы не можете причинить мне вред, – сказал он Кретьену. – Теперь я знаю, кто я. И знаю свои силы и способности. Режь, руби, коли меня, враг! Меня нельзя ни зарезать, ни зарубить, ни заколоть. Брось меня в костер! Меня нельзя сжечь.

Очевидно, из-за его спины последовал безмолвный приказ, ибо он увидел, как один из стражей кивнул, а затем занес над ним серебристый клинок.

И тут сталь, ледяная и раскаленная одновременно, упала ему на плечо. Люк закричал и от удивления, и от боли. Своей тяжестью меч вынудил его припасть на одно колено.

– Достаточно, – прогремел голос Кретьена, – скорее принесите бинты.

Люк дотронулся до плеча рукой и с изумлением посмотрел на испачканную кровью ладонь. Вера в рассказ Сибилль не вернула ему магической силы. Но ведь он разговаривал с Кретьеном без всякого страха!

В полном отчаянии он подумал: «Тогда как же я спасу ее?»

– Сын мой, прости меня, – сказал кардинал, приближаясь. – Но я был вынужден продемонстрировать тебе, что ты по-прежнему простой монах, а вовсе не маг, которым был когда-то. Ты уязвим, Мишель, и идти сейчас к ней с мыслями о побеге было бы сущим безрассудством. Не все, кто ждет ее казни, будут так милостивы, как я. Ты будешь убит, а ее будет ждать уготованная ей судьба. Она умрет, и ты не можешь сделать ничего – ни физически, ни магически – для того, чтобы предотвратить ее смерть.

Пока Кретьен говорил, один из стражников вернулся с ворохом тряпок, которыми он перебинтовал плечо Люка. Второй стоял на страже, пока его товарищ не завершил дело. Потом кардинал взял один из пустых винных кубков и скрылся в другой комнате, но вскоре появился с кубком, наполовину наполненным какой-то жидкостью.

Первый стражник помог Люку встать.

– Пей! – велел Кретьен. Люк отвернул лицо.

В тоне кардинала появилось презрение.

– Пей. Это всего лишь лекарство, которое облегчит боль и поможет тебе уснуть. Неужели она убедила тебя в том, что я способен только на зло? Ты – мой сын.

– Я не буду спать, пока она умирает.

– Значит, не будешь, – легко согласился Кретьен. – Но пока дело не будет сделано, ты будешь находиться рядом со мной, чтобы никто другой не сделал попытки причинить тебе вред. Поэтому ты будешь рядом со мной и во время ее казни.

И он поднес кубок к губам Люка, которого крепко держали стражники.

Но Люк не разжимал губ. Наконец стражники силой открыли ему рот, а кардинал влил винную микстуру в горло молодого человека. Тот попытался выплюнуть ее, и ему это почти удалось, но все же часть смеси Люку пришлось проглотить, несмотря на все сопротивление.

– Взять его! – приказал Кретьен.

Они потащили Люка к дверям, но он успел крикнуть:

– Почему? Почему вы позволили мне допрашивать Сибилль?

– Потому что она заслуживала того, чтобы увидеть твое избавление от греха, – ответил кардинал с внезапным жаром. – Потому что она заслуживала того, чтобы узнать о своем поражении до того, как умрет. Достаточного наказания за вину не бывает, Мишель. Достаточного – никогда. Бог был прав, создав вечный ад.

Внутри кардинальских покоев была каморка, размеры которой позволяли лишь расстелить там тюфяк. Люка заперли в той каморке. И хотя он не ложился, пытаясь бороться со сном, вскоре он не выдержал и сел, а потом и лег, неожиданно для себя самого. Боль в плече прошла, дыхание замедлилось. И в полной тьме его скорбь об отце Шарле и ужас в связи с предстоящей казнью Сибилль постепенно сменились оцепенением. И когда он наконец закрыл глаза, в его сознании вновь явился кардинал с кубком в руке. Черты его лица стали медленно меняться, трансформироваться… и вот уже перед ним были четкие черты Эдуара. И он говорил: