Эллен Марш - Очарованный принц

Размышляя над этим, она наклонилась, чтобы поворошить угли в камине и добавить свежей воды в кувшин на умывальном столике. Джемма прекрасно понимала, что давно перестала быть той неопытной девчонкой, которую Коннор увез из Дербишира целую вечность назад. У нее попросту не было возможности оставаться прежней. Как ни говори, но последние шесть недель она самолично ведала хозяйством огромного феодального замка. Она укротила спесивых родственников Коннора и наладила отношения с его крестьянами. Она подготовила и провела замечательное торжество, на котором присутствовали не менее сотни гостей.

Ни один человек, справившийся с подобными вещами, не сможет оставаться наивным и неопытным! И возможно, это ее недавнее самоутверждение заставит мужа относиться к ней, как к равной, и он наконец перестанет смотреть на нее с высоты своей пресловутой опытности искушенного светского джентльмена.

Продолжая возиться с углями, она покосилась через плечо на Коннора. Он раскинулся на ее кровати самым неджентльменским образом: руки и нош в разные стороны, глаза красные, подбородок темный от многодневной щетины. Дорога от Эдинбурга весьма плачевно сказалась и на его одежде, а элегантные модные сапоги износились чуть ли не до дыр. Нынче вечером его вряд ли можно назвать искушенным светским джентльменом — это уж точно!

— Ты жалеешь о том, что женился на мне? — внезапно спросила Джемма.

— Жалею? Да я с того дня состарился лет на тридцать, — проворчал Коннор.

— Ну а кто в этом виноват? — гневно спросила она. — Ты с самого начала должен был понять: я не намерена во всем тебе подчиняться — особенно после того, как узнала, что оказалась жертвой твоей детской страсти заключать пари!

Джемма наконец оставила в покое камин, приподняла юбки и отстегнула кринолин из китового уса, который с легким стуком упал на пол. Обойдя вокруг него, она направилась к умывальному столику, и длинный подол платья потащился за ней по ковру, точно шлейф.

— Я вообще-то не собиралась так подробно обсуждать с тобой эти вещи, но раз уж о них зашла речь, мне хотелось бы знать точно, как ты намерен со мной поступить. Понимаешь, я сама еще не уверена, стоит ли мне с наступлением весны возвращаться в Англию: и в замке, и в деревне полно дел, и я начинаю думать, что тебе и в голову не придет когда-либо ими заняться.

— Х-м-м, — раздалось с кровати.

— Я не шучу, Коннор! Деревенские дети должны ходить в школу. Их надо хотя бы научить писать и читать. А заодно и многих из их родителей. А доктор? Наверное, это не так сложно — привозить несколько раз в год врача к ним в долину, чтобы он их лечил? Дядя Леопольд рассказывал, что твоя мать постоянно беспокоилась, все ли крестьяне как следует одеты и обуты, все ли здоровы и сыты, но с тех пор как она умерла, это никого не волнует. Мод считает, что ты виноват в этом больше всех. Она говорит, что все свое время ты проводишь, гоняясь за женщинами и заключая скандальные пари с дружками, и я охотно верю ей — сама видела этих знаменитых дружков. А еще я думаю, — войдя в раж, продолжала она, наклонившись над тазиком и смывая с лица и рук мыльную пену, — что для нас обоих будет только лучше, если ты вернешься в Эдинбург так скоро, как позволит погода. Тебе, похоже, совершенно наплевать на Гленаррис, так с какой стати здесь оставаться? Я прекрасно управлюсь со всем одна, с помощью Макнэйла и миссис Сатклифф. Если тебе угодно, знать, я именно этим и занималась все это время. И… и поскольку мне кажется, что ты совершенно равнодушен ко мне, и к дяде Леопольду, и к тете Мод — не легче ли будет всем нам, если ты просто оставишь нас одних?

Затаив дыхание, она ждала ответа.

— Коннор?

Тишина.

Прижав к лицу полотенце, она рискнула обернуться к кровати. И не могла удержаться от горького смеха. Он заснул. Одной рукой обхватил ее подушку, другой прикрыл лоб. Его черты разгладились; он казался таким беззащитным в неярком свете ночника, что у Джеммы защемило сердце.

Она подошла к кровати, стянула с него сапоги и укрыла пуховой периной. Коннор даже не шелохнулся. Она застыла, не сводя с него глаз, борясь с собой. А потом сделала то, на что никогда не решилась бы, если б он не спал: наклонилась и взяла в ладони его лицо. Ласково сжимая небритые колючие щеки, кончиками пальцев она провела по неподвижным, расслабленным губам. Чувствуя, как часто бьется ее сердце, Джемма легонько поцеловала мужа в лоб.

— Я люблю тебя, — прошептала она. Ей всегда хотелось прошептать это признание кому-то, она и сама не знала, кому — первый и единственный раз за всю жизнь. И не важно, что сейчас это не могло быть правдой, что вместо нее говорило чересчур крепкое вино. Ни к одной живой душе она не обращалась с этим признанием, и теперь ей едва удалось справиться с сердечной болью и слезами, которые выступили в глазах.

Джемма неохотно протянула руку, погасила ночник и, шелестя длинными юбками, направилась в гостиную и устроилась на узеньком диванчике, на котором зачастую ночевала Фиона. Зажмурив глаза, она приказала себе спать, однако прошло немало времени, прежде чем ей удалось успокоиться, дыхание стало ровным, а снедавшее ее возбуждение улеглось…

Коннора мучили беспокойные сны. Он снова преодолевал опасности недавнего путешествия, страдал от голода и холода. Ни один здравомыслящий человек не решился бы отправиться в путь, который он проделал… А потом откуда-то издалека выплыло новое сновидение, которое тронуло самые потаенные глубины его души. Женские руки — такие мягкие и теплые после обжигающего холода и ветра — нежно ласкают его лицо. Женские губы касаются его лба, он ощущает головокружительный аромат ее тела, а она шепчет три слова, которые ему часто приходилось слышать за свою непутевую безалаберную жизнь, и которые (как он только теперь понял) никогда не были полны столь безыскусной правды: «Я люблю тебя».

— Джемма, — прошептал он, но ведь это был всего лишь сон, и в следующий миг руки исчезли, и он остался один.

Коннор проснулся с ужасной головной болью, в расстроенных чувствах. Почему-то он не мог отделаться от ощущения, что прошлой ночью упустил что-то очень важное.

Кое-как выбравшись из постели, он сполоснул лицо ледяной водой из кувшина. Вытираясь, Коннор огляделся и с удивлением обнаружил, что находится не в своей спальне. Невероятно — но он был в старом будуаре матери, том самом, где синие обои и синие бархатные шторы удивительным образом сочетались с сине-зелеными тонами пушистого турецкого ковра, которым украсил эту комнату какой-то из его щедрых предков.

Теперь здесь жила Джемма.

Коннор тяжело плюхнулся на кровать и сжал голову руками. Какого черта его сюда занесло? О Боже, вот теперь-то он вспомнил, и в тот же момент терзавшее его неопределенное чувство обрело название: безумие. Сумасшествие. Такая глупость, которой ему еще ни разу не доводилось совершать!!!