Жанна Монтегю - Укрощенная любовью

Она скучала по Перегрину, видя его лишь на расстоянии. Подчиняясь приказу Себастьяна, он больше держался в стороне, слоняясь по окрестностям, обедая в одиночку, проводя большую часть времени в отведенной ему комнате. Дэмиан, кажется, тоже избегал ее или, может быть, просто был слишком увлечен всем, что происходило в доме и за его пределами. Себастьян и Грег отсутствовали целый день и вернулись поздно, когда она уже легла. Беренис спала одна и радовалась этому, ибо ей требовалось время и уединение, чтобы прийти в согласие со своими чувствами. Это было невозможно, когда Себастьян был рядом.

Она даже достала свой дневник, который забросила в последнее время, и записала: «Я начала узнавать себя с новой, ранее совсем неизвестной мне стороны, и теперь просто потрясена. Никогда не предполагала, что могу быть такой несдержанной и испытывать наслаждение в объятиях своего мужа. В его руках я становлюсь бесстыдной, словно проститутка. Конечно же, порядочная леди не может так вести себя, если она не влюблена. Иногда, мне кажется, что я люблю. Иногда я знаю, что люблю! Но разве это возможно, если он так раздражает меня? Он самый странный мужчина, которого я когда-либо встречала. Что до Джульетт, то я почти убеждена, что она его любовница. И мне это не безразлично… О нет, мне совсем не безразлично! Я так растеряна и чувствую, что мне лучше уехать отсюда. Быть может, оказавшись в Чарльстоне, я смогу все спокойно обдумать и решить, хочу ли оставить его навсегда».

На следующее утро она проснулась от шума и голосов въезжающих во двор всадников и, выглянув в окно, увидела отряд индейцев. Это появление вызвало некоторое замешательство среди обитателей Бакхорн-Хауса, пока не вышел Себастьян и не пригласил их спешиться. Неожиданный приезд этих людей, облаченных в одежду из оленьих шкур, с темной кожей, крупными носами и надменным выражением лиц напугал Беренис. У некоторых из них лица были ярко разрисованы, из длинных, перевязанных лентой волос торчали иглы дикобраза. Их вождь – уже в годах, с волосами, тронутыми сединой, в великолепном головном уборе из перьев – разговаривал с Себастьяном, положив ему руку на плечо, словно тот был его сыном.

В самом деле, Себастьян и сам с каждым днем все больше походил на аборигена. Он был почти так же смугл, как и индейцы, волосы отросли, а повседневная одежда состояла из украшенных бахромой бриджей и куртки. Себастьян приветствовал своих гостей со степенной учтивостью, и вскоре они с Грегом присоединились к их большому кругу, который индейцы образовали, усевшись на земле со скрещенными ногами, и все вместе приступили к важному, серьезному разговору, который, в большинстве своем, состоял из жестов, вычерчивания схем в пыли и передачи по кругу длинной трубки.

Беседа продолжалась до тех пор, пока солнце не поднялось высоко над лесом, и сосны начали шептаться у них за спиной. Все происходившее было исполнено вечным, не подвластным времени смыслом: мужчины разных рас и цвета кожи встретились, чтобы обсудить свои проблемы со взаимным доверием; пожилые спокойно и с достоинством умеряли пыл молодых воинов замечаниями, рожденными мудростью и опытом.

– А ты почему не с ними, Квико? – спросила Беренис, когда они оба оторвались от работы.

– Потому что я не чероки, – ответил он. Его глаза ничего не выражали, а лицо было непроницаемым, как у статуи. – Действительно, мадам, я не принадлежу ни к какому племени. Моя мать была индейской скво, но мой отец белый человек.

Она никогда раньше не слышала, чтобы он говорил о своем прошлом. С тех пор, как Далси стала с ним встречаться, Беренис смотрела на Квико другими глазами. Прежде она относилась к нему с безразличием; в лучшем случае – как к надежному телохранителю, в худшем – как к шпиону своего мужа.

– Ты переживаешь из-за того, что одинок и ни к кому не принадлежишь? – спросила она.

Он не взглянул на нее. Его глаза были по-прежнему прикованы к людям, поглощенным беседой:

– Это больше не беспокоит меня. Моя судьба в руках графа, он мне почти как отец. Я следую за ним, как следовал бы за своим вождем. Я вверил ему свою жизнь.

Беренис была тронута простодушием этих слов и таким самообладанием.

– Расскажи мне о народе, к которому принадлежала твоя мать, – попросила она.

Ее интерес был искренним. Внешность и поведение Зоркого Сокола и его воинов поразили Беренис. До сих пор она думала об индейцах, как о монстрах, олицетворяющих жестокость и варварство, но наблюдая за ними здесь, в Бакхорн-Хаусе, она начала менять представление об этих людях.

После недолгого молчания, Квико заговорил:

– Мать рассказывала мне, как вначале индейцы приветствовали появление белого человека, но не могли понять его жадности к земле, его уничтожения природных даров или его слепоты ко всему, что делает жизнь прекрасной и мирной. Я обнаружил, что это правда. Многие белые люди разрушают все вокруг, словно резвые дети, с легкостью уничтожая то, что может стать источником богатства. Они попирают все, что мы почитаем. Это оскорбление Великого Духа.

В его голосе не было гнева, лишь глубокая грусть, и Беренис почувствовала, что к глазам подступают слезы. Вернувшись к своим делам, она стала размышлять над услышанным; предстояло открыто посмотреть в лицо реальности, которая предстала перед ней со всей неумолимостью. Она остро осознала, что ее девичество осталось позади, и теперь она – женщина, которая столкнулась с новыми для нее проблемами в мире, так и жаждущем лишить ее чистоты и доверчивости и поколебать ее веру в природное великодушие человеческой натуры.

Беренис подумала о доме – с мучительным желанием вернуть ту уверенность, которая была когда-то ей присуща, спрашивая себя, как бы справилась со всем этим Люсинда. Эта волевая молодая леди, наверное, ухитрилась бы все устроить должным образом. В ней была железная стойкость, и Беренис всем сердцем хотелось, чтобы она оказалась здесь, рядом. Она отчаянно нуждалась в старшей, более опытной и знающей подруге, которой могла бы довериться, которая могла бы дать нужный совет и помочь решить ее главную проблему – как вести себя с Себастьяном. Это были тяжелые мысли, наполнявшие ее душу унынием. Что он значит для нее?..

Индейцы уехали только после полудня. Грег и Себастьян вошли в кухню, и даже полковник Перкинс, участвовавший в этом своеобразном совещании, казался довольным. Беренис гладила, наполнив тяжелый утюг тлеющими углями. Она была целиком поглощена работой, и лишь быстро взглянула в их сторону, когда они подошли к бочонку с пивом, чтобы наполнить кружки.

– Зоркий Сокол обещает нам поддержку, если дело дойдет до стычки с Модифордом, – сказал Грег, подмигнув ей.