Синтия Райт - Любви тернистый путь

Она умолкла, и Маркус галантно предложил ей свой носовой платок.

— Я никому не призналась бы в этом, кроме вас… Но за все эти дни я не получила и записки от Лайона. Я была уверена, что сегодня вечером он придет и пригласит отметить с ним день его рождения…

— Моя дорогая, я не должен был бы говорить это, но видя, как вы переживаете — и все из-за такого негодяя! — я прихожу в ярость. Моя сладкая, я не могу допустить, чтобы вы вышли замуж за подобного хама. Я люблю вас, Присцилла! Я скоро стану таким же богатым, как Лайон. Если вы согласны быть со мной, я стану достойнее и богаче его! Пожалуйста… — Маркус поцеловал ее с рассчитанной нежностью. — Пожалуйста, моя любовь, скажите, что вы станете моей женой. Вы заслуживаете мужчину, который любил бы вас, как я… А Лайон заслужил крах, который наша свадьба принесет ему!

Присцилла чуть не упала в обморок. Она так долго и так упорно старалась заставить Лайона относиться к ней так, как Маркус! Ее успех был теперь головокружительным.

— Да! О да, Маркус!

Они целовались несколько минут. Сладостное ощущение победы и власти над мужчиной сделало Присциллу легкомысленной.

— Поступая так по отношению к Лайону, я чувствую себя ужасно. Но, как вы правильно говорите, он меня не заслужил. К тому же теперь ему достанется Миген. Я уверена, что она наконец расскажет ему правду…

— Какую правду? — спросил Маркус, покусывая ее алебастрово-белое ушко.

— Да о том, кто она такая! Разве я вам об этом никогда не говорила? Она никакая не Саут. Сэйерс — вот ее настоящая фамилия! — Присцилла хихикнула и не заметила, как лицо Маркуса окаменело.

Она повернулась к окну, казалось, для того, чтобы посмотреть на улицы, ведущие от Светского холма к плантациям графства Фэрфекс. За минувшие недели выражение ее лица ни разу не было таким мягким и доброжелательным, как сейчас.

— Отец Миген, понимаете, был богаче моего папочки, ее кровь аристократичнее, как говорится, «голубее». Родословная Миген начинается в Англии. Но мистер Сэйерс свои деньги растранжирил. В этом он ничем не отличался от других виргинских богачей. У мамы Миген все было самое лучшее. Как славились ее званые вечера! Красивее ее дома мне ничего не приходилось видеть… За исключением, конечно, этого особняка!

Маркус Риме застыл, предчувствуя неприятные новости…

— Но в минувшем году, — продолжала Присцилла, — мистер и миссис Сэйерс погибли, и Миген была наказана за экстравагантный образ жизни своих родителей: плантацию «Ореховая роща» собирались продать для покрытия долгов.., всю. До последних ковров, кресел и рабов. Их дочери предстояло жить в Бостоне у какой-то престарелой тетки. Но Миген сбежала на плантацию «Зеленые холмы»…

— Только не говорите, что вы еще и знали друг друга! — воскликнул Маркус.

— Не будьте глупы! Мы были лучшими подругами. Точнее, мы больше походили на сестер, которые не очень-то ладили друг с другом. Я никогда не понимала Миген. Она была неистова и упряма, как необъезженная лошадь. Никто, кроме нее, не мог бы выдать себя за горничную, лишь бы не поехать к тете…

Присцилла почувствовала, что ее горло неожиданно сдавил странный спазм, и ей пришлось сделать несколько глотков, чтобы к ней вернулся голос. Маркус Риме внимательно слушал продолжение.

— Все это было ее идеей. Миген почти силой убедила меня согласиться. Я не могу отвечать за всю страшную путаницу, которую она сама сотворила! Возможно, Миген и Лайон подходят друг другу, как вы подходите мне. Слава Господу, что все это выяснилось, пока не стало слишком поздно!

Присцилла снова прильнула к плечу Маркуса, попыталась найти его губы. Но его реакция неожиданно оказалась более чем сдержанной.

Лайон отметил свое тридцатитрехлетие на вилле «Марквуд» вместе с Миген. Ему и в голову не пришло посетить свою невесту.

Он только был в ужасе от необходимости взять ее с собой днем позже на прием по случаю прибытия Джорджа Вашингтона.

Лайон и Миген сначала совершили длительную прогулку вокруг виллы по начавшему зеленеть лесу и организовали для себя ленч в саду на лужайке. Хэмпшир дорожил каждым мгновением, проведенным вместе с Миген. Он восхищался ее внешностью, жестами, мимикой, голосом… Лайон подумал, что никогда еще не встречал знатную по происхождению женщину, которая врожденной грацией, наблюдательностью и острым умом могла бы сравниться с Миген. В ее обществе под ослепительным апрельским солнцем Лайон забывал о своих проблемах, так четко сформулированных доктором Франклином.

Когда наступили сумерки, они приготовили на огромной кухне легкий ужин, добродушно споря о рецепте блюд. Лайон откупорил бутылку шампанского, и они ели и пили, сидя рядом друг с другом в декорированной в восточном стиле столовой.

Миген знала, что Лайон хотел бы вернуться к себе домой на Пейн-стрит до наступления полной темноты. Но ей удалось задержать его еще на один, последний бокал шампанского. Миген скрупулезно откладывала деньги на подарок Лайону ко дню рождения и ежедневно обходила лавки в поисках чего-то, что символизировало бы ее чувства.

Лайон был глубоко тронут и потерял дар речи, когда Миген вручила ему сверток. Это был небольшой лев (снова напоминание о его имени!) из знаменитой стаффордширской керамической мастерской. Охровый с темной гривой, он стоял на бледно-зеленом постаменте. Голова льва была гордо и высокомерно поднята…

— Кажется, это то, что нужно, — произнес наконец Лайон. — Только вы… — начал он, но чувства захлестнули их обоих…

Серебряный полумесяц висел в иссиня-черном небе, бросая вниз резкие и яркие, как алмаз, лучи, которые проникали сквозь муслиновые драпировки в спальне Миген.

Лишь несколько мгновений назад высокие часы в вестибюле пробили полночь. Но ни Лайон, ни Миген этого не заметили.

Они лежали, обнаженные, на прохладных льняных простынях, занимаясь любовью с тем же пылом, как и в первое, а затем в каждое последующее соитие.

Когда они достигли упоения, их сердца бились в унисон.

Миген посмотрела Лайону в глаза и поразилась своему открытию.

— Вы любите меня! — импульсивно провозгласила она, словно обвиняя Лайона в его чувствах.

Он медленно отодвинулся от Миген. Камин был темен, и лишь лунные лучи освещали его тело, когда Лайон встал и подошел к окну. Миген, глядя на него, почувствовала себя странно отчужденной. «Даже самый превосходный скульптор, — подумала она, — не смог бы изваять более прекрасную мужскую фигуру и более классический профиль».

— Может быть, вы и правы. — Он вернулся в постель, тут же обняв Миген. — Полагаю, что наступило время рассказать вам правду о себе. Я никогда не праздную день рождения, потому что это напоминает мне о моем детстве, о моих корнях. Возможно, выслушав мою историю, вы поймете, почему я не решаюсь верить в любовь. Она всегда оставалась для меня феноменом, который, как я считал, мне никогда не дано будет испытать…