Валери Кинг - Любовное состязание

Конистан резко остановил ее, взяв за руку.

— Дункан вызвал ее сюда, не поставив меня в известность. Ему почему-то кажется, что я с восторгом прижму ее к груди!

— Как вы озлоблены, Кон.

— А чего еще вы от меня ждете? Мне было десять лет, когда она меня бросила. Я видел, как она уезжала. Конечно, я зол. Что касается ее присутствия здесь… Что ж, я вам скажу, что намерен делать. Я последовательно отказывался признавать ее все эти годы, считая это единственным возможным решением, к которому обязывают меня мои представления о чести и приличиях. Этих же представлений я собираюсь придерживаться и в будущем. И я последовал за вами в эту комнату только для того, чтобы попросить вас позвать сюда Блайндерза. Я хочу отослать ее отсюда.

— Ну что ж, как вам будет угодно. Но только… она передала мне кое-что для вас. Я думала, что в моем посредничестве нет необходимости, так как вы и сами могли бы с нею встретиться. Но она, оказывается, предвидела ваш отказ и поэтому попросила меня поработать почтальоном. Я была так поражена нашим неожиданным знакомством, что у меня не нашлось возражений. А знаете, вы с ней похожи, как две капли воды! Ну, как бы то ни было, она наверху, у мамы. Я сейчас.

Конистан окликнул ее, собираясь сказать, что она напрасно тратит время, но Эммелайн успела его опередить, скрывшись за дверью. Он остался ждать, глядя в парк. Грэйс и Дункан появились из-под арки, проделанной в живой изгороди, и направились по аллее, ведущей к конюшне. Они шли рука об руку, не сводя глаз друг с друга, как живое воплощение Апреля и Мая. Конистан ощутил невыразимую тяжесть на сердце. Через несколько минут дверь у него за спиной распахнулась. Обернувшись, он увидел Эммелайн с большой шляпной коробкой в руках.

Поставив коробку на буфетную стойку, она протянула ему послание.

— Миссис Баттермир просила, чтобы вы прочли это в моем присутствии. Если же вы по-прежнему будете отказываться от встречи с нею, она сказала, чтобы я вернула ей это письмо вместе с коробкой, и тогда она уедет.

Конистан ощутил беспорядочное кружение мыслей в голове, комната поплыла у него перед глазами, отчетливо он видел только письмо в руке Эммелайн. Значит, после стольких лет его мать опять попыталась связаться с ним, только на сей раз она использовала девушку, в которую он влюблен. Может быть, кто-то ей сказал, что он любит Эммелайн? Наверное, Дункан. Конистан понял, что это и есть подлинное испытание, настоящий жизненный рубеж. Он хотел как можно скорее пересечь комнату и взять письмо из рук Эммелайн, но в то же время не в силах был двинуться с места, словно его ноги пустили корни и проросли сквозь пол.

Ему казалось, что он видит кошмарный сон и никак не может проснуться. Точно некий злобный демон преследовал его, а бежать было некуда. Он видел, как Эммелайн подходит все ближе, протягивая письмо, и покачал головой, собираясь сказать «нет», но она вложила листок ему в руки, и ее голос, когда она заговорила, заставил его очнуться, словно освободил от злых чар.

— Она очаровательная и элегантная дама, Кон. Наверняка у нее были веские причины. Иначе и быть не может, ведь и Дункан, и его мать приняли ее с распростертыми объятиями. Я вам говорила, что леди Конистан приехала вместе с вашей матерью?

Все еще плохо соображая, Конистан взглянул на письмо, сломал печать и углубился в чтение. Краем глаза он успел заметить, что Эммелайн покинула комнату.

«Дорогой мой Роджер! Получил ли ты хоть одно из моих писем? За долгие годы я написала, наверное, не меньше тысячи, однако, прекрасно зная твоего отца (хотя я не хочу отзываться о нем дурно), полагаю, что ты ни одного из них даже не видел. Поэтому я делала копию с каждого письма и хранила их все это время в надежде, что когда-нибудь ты их прочтешь и поймешь, как сильно я люблю тебя. Письма в коробке. Двадцать пять лет назад я оставила тебя, и это был самый тяжкий, самый злосчастный день в моей жизни. Я прошу тебя не о прощении, но о понимании. Если эти письма не заставят тебя переменить свое мнение, обещаю, что больше никогда не стану тебе докучать.

С любовью

Августа Баттермир»

Виконт вынужден был признать, что кое-какая доля правды в этом кратком послании имелась: речь шла о письмах, которые отец не позволил ему прочесть. Поэтому ему пришлось открыть коробку. Внутри были сотни писем, запечатанных, уже пожелтевших; непрерывная летопись четверти века материнской любви, возвращение, казалось бы, безвозвратно утерянных воспоминаний. Потрясенный, не говоря никому ни слова, он унес коробку к себе в сарай, закрылся внутри и принялся за чтение.

Последнее письмо Конистан прочел уже ближе к утру. Он был так измучен, что читал, почти не улавливая смысла, а закончив, тотчас же забылся тяжким сном, от которого очнулся только к полудню. Проснулся он с мыслью о том, что появление его матери в Фэйрфеллз с коробкой, полной писем, — это не что иное, как приснившийся ему ночью кошмар, но тут его взгляд упал на письма, громоздившиеся на ночном столике, разбросанные по одеялу и даже по ковру, и он понял, что кошмар происходит наяву. Однако сон подействовал на виконта благотворно и помог ему добиться того, чего долгие часы, проведенные за чтением, сделать не смогли: принять решение. Он решил встретиться с матерью.

Час спустя, когда остальные гости давно уже покончили со вторым завтраком, Конистан с бурно бьющимся сердцем осторожно приоткрыл дверь библиотеки. Седовласая дама сидела в кресле у окна. Казалось, она дремлет: ее грудь тихонько вздымалась с каждым вздохом, щекой она опиралась на руку.

Он бесшумно пересек комнату, чувствуя, как непрошеные слезы уже подступают к глазам, хотя они еще не сказали друг другу ни слова. Она постарела. Ему запомнилась молодая женщина без единого седого волоска в черных кудрях. В день ее отъезда они не были напудрены по тогдашней моде. А у этой дамы вся голова была седая. Конистан стоял над нею, в уме у него теснились тысячи вопросов, но горло было перехвачено судорогой.

— Миссис… — он остановился, не зная, как к ней обратиться.

Ведь они, в сущности, были знакомы только благодаря строкам ее писем, и теперь ему открылось ее сердце, как, впрочем, и причины, побудившие ее покинуть Англию. Озлобление и обида ушли из его души, сменившись сочувствием и пониманием. Он простил ее.

— Мама, — начал он снова и, склонившись над нею, провел пальцами по ее щеке, словно и по-прежнему был маленьким мальчиком, который когда-то прощался с матерью навсегда.

Она шевельнулась, ее глаза раскрылись, она взглянула на него, сперва с удивлением, но вскоре ее взгляд наполнился такой нежностью и любовью, что ему показалось, он этого не вынесет.

— Роджер! — воскликнула она. — Это и правда ты? Дитя мое, дорогой мой мальчик, скажи, что это ты!