Джудит Тарр - Огненный столб

Анхесенамон говорила о своем отце так, словно он был царем из глубокой древности, спокойно заметив:

— Они так ненавидят отца, что готовы снести его город и стереть его имя всюду, где только найдут. Так всегда поступают те, кто приходит после, если царь заслужил ненависть своего народа.

Нофрет открыла было рот и снова закрыла. С тех пор как Эхнатон исчез, его дочь не говорила о нем ни слова, никогда не называла его по имени, только умершим царем. Судя по всему, для нее он умер так же, как и для остального Египта.

Не следовало напоминать царице, что ее отец жив, особенно если она предпочла забыть об этом.

Вместо того, чтобы сказать первое, что пришло на ум, о царе, который больше не был таковым, Нофрет спросила:

— Ты не собираешься мешать им убивать память о нем?

— Нет, — ответила Анхесенамон. Прежняя детская отрешенность вернулась к ней. — Назови это трусостью, если хочешь. Я почитала его, пока он был царем. Я делала все, что могла, чтобы служить ему. Но времена изменились. У нас теперь новый царь, и старые боги снова вернулись. Если они захотят отомстить его имени, кто я такая, чтобы останавливать их?

— Ты царица.

Глаза Анхесенамон сверкнули. Нет, она вовсе не была холодной и отрешенной.

— Царица никто и ничто перед лицом великих богов.

— Даже если она прапраправнучка самого Амона?

— Тем более. Как по-твоему, что думает бог, когда его дети восстают против него, называют его ложным и поклоняются другому? Ты полагаешь, он простит легко и быстро?

Нофрет покачала головой. Боги были довольно опасными существами, капризными и, как иногда казалось, чересчур могущественными, чтобы это могло идти кому-то на пользу. Она часто думала, что лучше быть незаметной для них всех — это надежнее защитит от зла. Смертный, не поклоняющийся богам, имеет меньше возможностей рассердить их, чем тот, кто поклоняется одному богу и вызывает ревность остальных. Вот в чем была ошибка Эхнатона, вот что погубило его царствование и большую часть его семьи. Его дочь, похоже, поняла это.

— Я не так уж много знаю о египетских богах, — произнесла Нофрет, что было правдой только отчасти, — но в Ахетатоне ты ведь никогда не смеялась, даже не улыбалась. Ты не знала радости. Здесь ты получила ее в полной мере, больше, чем когда бы то ни было. От этого дни становятся как-то ярче, а ночи не такими темными.

— Ах, все это лирика. У меня никогда не было времени смеяться. Я была слишком занята, стараясь быть царицей.

— Но ты по-прежнему царица. Однако в тебе появился свет. Раньше его не было.

Анхесенамон задумалась. Глаза ее сузились. Она нахмурилась, не потому, что сердилась, но размышляя, и немного погодя сказала:

— Я думаю, Атон был слишком могуществен для моего духа. Амон тоже могуществен и может быть мстительным, но не подавляет меня. Он делится, понимаешь, и позволяет существовать и другим богам.

— Это облегчает бремя, — согласилась Нофрет.

Анхесенамон поджала колени, обняла их руками и покачивалась, как бывало в детстве, продолжая размышлять вслух:

— Атон всегда говорил только с отцом, и никогда со мной. Я не знала, доволен ли он мною, известно ли ему вообще о моем существовании. Чем больше я старалась угодить ему, тем меньше чувствовала его присутствие. Тогда как Амон повсюду в Двух Царствах, не только в Фивах. Он говорит со своими жрецами, со своим народом.

— А говорит ли он с тобой?

Анхесенамон пожала плечами и вздохнула.

— Не знаю. Думаю, что да. Я чувствую, когда он сердится. Не думаю, что он сердится на меня. Я слишком незначительна.

— Или чересчур значительна. Ты носительница царского права. Никто не может отнять этого у тебя.

— Но мою жизнь может отнять каждый. Жрецы поняли, что в силах убить царя. Не думаю, что они забыли об этом.

Нофрет вздрогнула.

— Значит, ты опасаешься за своего царя?

— Нет, — ответила Анхесенамон, может быть, слишком быстро. — Они дорожат царем и восхищаются им. Тутанхамон упразднил все, что сделал мой отец. Они будут беречь своего царя и охранять его жизнь, пока он делает то, что им хочется.

Это скорее всего означало, что Амону нужно отдать всю власть в Египте. Нофрет знала, что жрецы — всего лишь люди, как и прочие, а люди всегда жаждут власти. Такова их природа, такова сущность мужчин.

То, чего хотят женщины, немного проще, но гораздо сложнее.

— Я хочу жить, — сказала Анхесенамон, — и подарить моему мужу сына, когда он будет готов прийти в мою постель. Разве это такие ужасные желания?

— Мне они вполне понятны.

— Но ведь ты чужестранка.

— Уже нет. Я не помню, какой была в Хатти. Все, что во мне есть, я приобрела в Египте.

— Но ты не египтянка, и думаешь не так, как мы.

— Я думаю по-своему. — Это была слишком давняя мысль, чтобы причинять боль. Нофрет присела у ног своей госпожи. — Мне кажется, я выросла какой-то особенной. Или родилась такой. Я размышляю о вещах, о которых не следует размышлять женщине, тем более рабыне. Я всегда удивлялась, почему не могу учиться сражаться, как мои братья.

— На это нетрудно ответить, — заметила Анхесенамон. — Женщины слабее. Это всем известно.

Нофрет вскочила на ноги.

— Посмотри на меня! Разве я выгляжу слабой? Я такая же высокая, как большинство мужчин в этой стране. Если понадобится, я смогу поднять быка.

— Но мужчины страны Хатти больше тебя. А тот, кто больше, всегда побеждает, потому что он сильнее.

— Не всегда. Часто побеждает тот, кто умнее, кто может дождаться, пока сильный устанет, а потом в подходящий момент нанести стремительный удар. Я говорила моему отцу, что тоже могла бы научиться сражаться, а он смеялся надо мной, ведь девочек воевать не учат, никто и нигде не слыхал о таком.

Анхесенамон с любопытством взглянула на нее.

— Ты хотела бы научиться носить доспехи и обращаться с копьем?

Нофрет снова села, недовольная собой.

— Конечно, нет. Даже не будь я женщиной, уже слишком поздно. Глупо пытаться освоить военное искусство в моем возрасте. Я спотыкалась бы о собственное копье и втыкала стрелы себе в ногу.

Анхесенамон не улыбнулась, хотя Нофрет и ожидала этого.

— Так чего же ты хочешь? — снова спросила она. — Быть свободной? Выйти замуж, иметь детей?

Никто никогда не задавал рабыне таких вопросов. Кроме Анхесенамон, которая, как и она сама, была странным человеком. Нофрет никогда особо не задумывалась о таких вещах.

— Будь я свободна, что мне делать? Куда деваться?

— К мужу, чтобы родить ему детей.

— Кто на мне женится? Я же такая огромная хеттская девица. Неужели я могу понравиться какому-нибудь египтянину?