Анастасия Туманова - Полынь – сухие слёзы

– Устька! Да что с тобой такое-то?!! – Ефим бросил поводья, подбежал к Устинье, сел рядом. – С голодухи, что ль, тебя мотает? У меня, как на грех, и нет с собой ничего, дать-то тебе… – он умолк, наткнувшись на взгляд мокрых серых глаз. Устинья, вытерев рукавом слёзы, усмехнулась.

– Давеча в лесу угощал уж…

В её тихом, усталом голосе не было упрёка. Но Ефиму будто варом плеснули в лицо. Он отвернулся, сощурился на алую полосу солнца, гаснущую в дальних тучах. Над дорогой повисла тишина. Со стороны деревни прокричал петух, лениво заворчал над лесом гром. Ефим смотрел на садящееся солнце до жгучей рези в глазах. Затем хрипло сказал:

– Я ж, бог свидетель, в самом деле для тебя тогда принёс. Ну, сдуру пошутить захотел, а ты… – он осёкся, увидев, что Устинья лежит ничком на пыльной придорожной траве. Плечи её содрогались.

– Устька! Да что ж ты… – Впервые Ефим видел Устинью Шадрину плачущей и от этого растерялся так, что даже отодвинулся от неё в сторону. – Да что ты, ей-богу, заливаешься? Что ты, дура?.. Домой идти надо, а ты тут… Да что говоришь-то, не пойму?..

– Будь она проклята… Будь она проклята, эта наша жисть… – колотя по сухой земле добела стиснутым кулаком, цедила сквозь зубы Устинья. – Силов уж нету… Так мы с тобой спешили, так неслись… И напрасно всё… Померла, понимаешь, на руках у меня девка померла! Матка её на меня, как на святую угодницу, глядела, только что не крестилась… А у ней последняя ведь надёжа была… Так я надеялась, что смогу… И не смогла, не сумела… Я ведь просто дура, дура неучёная! Что с того, что траву знаю? Только и хватает, что червей из заду изгонять! Бабка моя над хворыми слова шепчет, молитву… А почему это помогает, и сама не знает. И я не знаю, слепыми живём! И конца-краю этому нет, так и подохнем – слепыми… И никому не поможем, никому-у-у… Отец Никодим говорит – Богу так угодно, за грехи свои платим… А какие у дитёв-то грехи?! За что они платят?! За то, что дня сытого в своей жисти не видали?.. За то, что с весны до осени одной травой кормятся да и дохнут с той травы?! Почему, почему это всё?! За что, Богородица Пресвятая, за что-о…

– Ну, спросила чего… Не нашего то ума дело, – растерянно сказал Ефим. – Как Бог велел, так и живём. Время придёт – помрём… А почему – кто ж знает. Отец Никодим – и то не ведает…

– Кабы я учёна была! – хрипло, с ожесточением сказала Устя, садясь на траве и яростно вытирая красное, мокрое, всё в пыльных разводах лицо рукавом. – Кабы я науки знала, как господа! Видит бог, я бы ни копейки с бедных людей не брала, ни грошика! Детей бы на ноги подымала, все-все лекарства наперечёт бы знала и сама приготовить умела бы…

– Да ты ж умеешь, бестолочь! – заорал на неё Ефим, явственно ощущая своё бессилие перед этим смертным отчаянием. – Кто, кроме тебя, могёт-то?! Во всём уезде ни один…

– Пустяк это, а не леченье… – с тоской выговорила Устя, утыкаясь лицом в колени. – Народ-то как мёр, так и мрёт. И ничего я не могу. Незачем и тыкаться…

Ефим молчал, глядя на растрёпанную, поникшую голову девушки, на её острые, худые плечи, вздрагивающие от слёз. Протянул руку, осторожно дотронулся до локтя Усти.

– Да что ж ты убиваешься, дурная… Не много ль берёшь-то на себя? Святая ты, что ли, – исцелять-то? Это ж только Христос Лазаря из могилы поднял! И как это ты ничего не можешь? Можешь ведь, сама разумеешь… И наши все знают. Не то б не слали за тобой среди ночи. Другой какой я бы и лошади не дал отродясь, – сказав это, Ефим почувствовал, что жар снова заливает скулы, и, испугавшись, что Устя заметит это, заговорил быстрее: – Всего-то, поди, и баре не умеют, вон – у Браницких-господ через одного дети мрут! И дохтур из уезда приезжал, и в губернский возили в больницу, тятя им лошадей тогда давал, а толку нет. А третьего года, когда холера была в уезде, – так вовсе полгорода подохло! Это ж жисть, что тут сделаешь? Тут покоряться надо, господня воля… – он запнулся, вдруг поняв, что слово в слово повторяет отца Никодима, и Устька сейчас опять осатанеет. Но она вдруг подняла голову и в упор посмотрела на него. Потом вздохнула и, так ничего и не сказав, поднялась и пошла по пустой дороге навстречу сизым тучам. Ефим долго смотрел ей вслед, ожидая, что Устя, может быть, обернётся. Но она шла и шла, и парень, прикрикнув на лошадей, дёрнул поводья и пошёл следом.

Догнав Устю, Ефим хмуро сказал:

– За то, что хлебом тебя в лесу блазнил, прости. Пошутить думал, истинный крест, худого в мыслях не было. Ты брату моему невеста, нешто б я стал… – он умолк не договорив. Устинья, стиснув зубы до желваков на скулах, упорно смотрела в сторону.

– Что ж молчишь-то, Устинья Даниловна? – так и не поймав её взгляда, невесело усмехнулся Ефим. – Отругай хоть, коли грешен, душу отведи…

– Тебя не ругать, а выпороть бы хорошенько, анафема! – буркнула Устинья, отворачиваясь, и Ефим не заметил скупой улыбки на её лице. До самого Болотеева они шли не разговаривая.

К околице подошли в сумерках. Солнце село, тучи уже застлали полнеба, и тревожный рыжий месяц скрылся в них, едва показавшись. В селе по-прежнему было безлюдно.

– Ступай домой, – сказал Ефим. – Вон уж ваша крыша видна, мать обыскалась, поди.

– Нет, она знает, где я, – устало сказала Устя. – Я с тобой до вашего дома дойду.

– На что?

– Прокопу Матвеичу за коней спасибо скажу. И тебя обороню.

– Вот уж надобно…

– Надобно не надобно, а этак честно будет.

Ефим презрительно пожал широкими плечами, но ничего не сказал. Вдвоём они прошли через всё Болотеево, провожаемые заинтересованными взглядами старух из-за заборов, и остановились перед крепкими силинскими воротами, возле которых высилась грозная фигура Прокопа Матвеевича.

– Это что же это за такое? – сумрачно вопросил он, когда сын с Устиньей приблизились. – Что это, я спрашиваю, за явление? Устька, брысь домой, с тобой пущай Агафья разбирается! А ты, собачий сын, у меня…

– Не серчай, Прокоп Матвеич, – негромко сказала Устинья, и он её усталого, срывающегося голоса Силин замолчал на полуслове. Подойдя ближе, Устя вполголоса начала рассказывать.

– Эх-х, грехи наши тяжкие… – вздохнул Прокоп, когда Устинья умолкла. – Так, стало быть, всё едино померла?

– Померла. И коней твоих зря прогоняли, прости. Ефим не виноват, это я его упросила. Никого из ваших боле дома не случилось. Кони целы, спины не потёрты, поглянь сам.

– Чего тут глядеть-то… Ладно, ступай, девка. А ты чего выпялился? – это уже адресовалось Ефиму. – Поди, коней оботри, напои, в ночное готовь вместе с рабочими! Антипка, где ты там есть? Ступай, невесту свою до дому сопроводь, скажи Агафье, чтоб не ярилась на неё! Видано ли дело, целу ночь и целый день пропадала! Что люди теперь про неё скажут?!