Синтия Хэррод-Иглз - Флёр

Она, конечно, поступала неразумно. Для чего опять рисковать, для чего?

Здравый смысл, инстинкт самосохранения подсказывали ей, требовали отказаться.

— Да, если все можно будет так устроить.

— Да, — только и произнес он в ответ. Его улыбка сказала об остальном.

По дороге домой все в карете молчали, каждый думал о своем. Флер была довольна, что ее не принуждали к беседе. Она устала, чувствовала себя разбитой, измученной и несчастной. Она боялась того, что могло с ней в будущем произойти. Возможность снова видеться с ним, если они поедут в Шварцентурм, радовала ее. Но как все это осуществить? Что бы он ни говорил, она не верила в способность Розы переубедить Полоцких.

«Какая же ты глупая, — ругала она себя. — Кто-то предлагает тебе яду в чашке, а ты пьешь его, словно вино. Кто-то протягивает тебе острую шпагу, а ты бросаешься на нее, словно на мягкую кровать».

Катя ожидала Флер и, увидев, как она устала, молча принялась за ее крючочки и кружева. В ночной рубашке она сидела перед туалетным столиком, наклонив голову вперед, а Катя вынимала из волос шпильки. Ноги у нее горели огнем, она прижала их к прохладному деревянному полу, чтобы немного остудить. Спать, поскорее спать, — думала она. Кровать сейчас манила ее к себе гораздо больше, чем приятные разговоры всех красивых смуглых любовников на свете.

Катя вышла, и Флер хотела было уже задуть лампу, как дверь отворилась, и раздалось знакомое шлепанце босых ног по полу.

«Нет, нет, только не сейчас, — подумала она. — Не сегодня, Милочка!»

Вероятно, девушку привело сюда что-то весьма серьезное — Милочка даже не поцарапала ногтями ширму и не приставала к ней со своими обычными расспросами. Когда она подошла к Флер, на лице ее играла восторженная улыбка.

— Ах, как хорошо, что вы еще не спите, Флерушка, — воскликнула она. — Какой же чудесный был этот бал! Самый, самый лучший в мире!

Флер собрала все оставшиеся в ней силы.

— Да, там было очень мило.

— Вы устали? Ну ладно, не стану мешать вам спать. Мне кажется, что теперь я вообще не засну! Я могла бы танцевать теперь все время до Нового года! — Флер в отчаянии смотрела на нее, но Милочка, не мешкая, сразу подошла к сути дела. — Помните, вчера вы говорили, что мне нужно дождаться человека, которого я полюблю. Я не надеялась, что такое произойдет, но это все же случилось. Я влюбилась в самого удивительного, самого замечательного мужчину в мире! Ах, Флер, как я счастлива!

— Да, вижу, — улыбнулась она. — И как зовут ваш образец всех добродетелей?

Милочка широко раскрыла глаза.

— Неужели вы не догадываетесь? Ведь он так отличается от всех других мужчин, он похож на бога, разгуливающего среди простых смертных! Он — самый красивый, самый волнующий, самый романтичный…

— Очевидно, он не догадывается о своей славе, — сказала Флер, подавляя зевоту. — Но это тоже можно отнести к его добродетелям, не так ли?

Милочка добродушно рассмеялась.

— Да, и я вам его никогда не отдам! Это граф Карев, глупая вы женщина! Граф Сергей Николаевич Карев, и я буду любить его до самой смерти!

«Если прислушаться, — подумала Флер, — то можно услышать, как смеется надо всем этим Бог».

 13

Лето, проведенное в Шварцентурме, пронеслось для Флер словно неясный сон, оно стало идиллической прелюдией к тому, что наступило после ее повседневной жизни. Прежде всего, она приехала на дачу одна, без четы Полоцких, — так как глава семьи не мог оставить дела, а мадам не соглашалась ехать без него. Из-за этого приглашения Флер и мадам чувствовали некоторую неловкость. Флер понимала, что не очень хорошо с ее стороны покидать своих гостеприимных хозяев, а мадам не хотелось отпускать Милочку одну без компаньонки.

Но сам Полоцкий был очень рад, что Флер наконец увидит большое деревенское поместье, и он весело утверждал, что графиня Чайковская вполне способна заменить любого чичероне для его дочери.

— В конце концов, Софи, душка, они едут на дачу, а не в Москву или Киев. Что там плохого, в деревне, скажи на милость? Через несколько недель и мы к ним присоединимся.

Флер только удивлялась его самодовольству, что невольно наводило ее на мысль о его желании воспользоваться предоставившейся ему возможностью, чтобы укрепить свое положение в высшем свете.

Флер нравился Полоцкий, и она бы предпочла, если бы он был лишен таких амбиций, но ведь они находились в России, а не в Англии, здесь же для достижения своих целей нужно либо прибегнуть к взятке, либо воспользоваться собственным влиянием. Полоцкий был достаточно разумный человек, чтобы не упустить подвернувшегося шанса, тем более, что Карев был особой, приближенной к императору.

Все опасения мадам сразу же рассеялись, когда выяснилось, что Петра Карева на даче не будет — дела задерживали его на несколько недель в Петербурге. Не беспокоились родители и по поводу старшего Карева: законы гостеприимства не позволяли ему воспользоваться привязанностью гостьи, живущей под его крышей, даже если он и проявлял определенный интерес к такому ребенку, как Милочка.

Никто, само собой разумеется, не бил никакой тревоги по поводу Флер, и это ее слегка забавляло. Такое положение дел лишний раз только подтверждало, что история ее конфуза в Англии не долетела до петербургских кругов, и она была исполнена решимости не раздувать ее. Для Флер оставалось тайной, почему Карев вознамерился держать ее возле себя на даче. Она решила быть все время настороже, хотя толком и не понимала, для чего, как можно наслаждаться его обществом и одновременно держаться на расстоянии?

Как примирить две конфликтующие цели, она не знала, и старалась об этом не думать.

Шварцентурм находился всего в двадцати пяти милях от Петербурга. Трое молодых людей добрались туда в одной открытой карете. За ними следовала кибитка со слугами и багажом. Флер никогда не забыть первого впечатления от летнего поместья Каревых. Это было удивительное здание, просторное, похожее на палладиум в Древней Греции, соединенное с двумя флигелями, один из них напоминал замысловатый рейнский замок, другой — «Черная башня» — ничем не отличался от старинного шотландского замка. Вспомнив слова Петра об архитекторе, Флер улыбнулась про себя.

Он, словно эзотерическое посмешище, притаился в дальнем конце чисто английской, посыпанной гравием дорожки, окруженной с обеих сторон аккуратными газонами. Дорожка вела к переднему дворику, на котором доминировал громадный фонтан из белого мрамора с извивавшимися русалками, дельфинами, выбрасывающими изо рта струями воду, что напоминало ей Гарвардский замок.