Виктория Холт - Сестры-соперницы

— Она рассказала мне о вашей болезни и о том, каким образом вы заразились.

Я подумала: она создала героический образ. Интересно, он тоже считает меня героиней? Если так, то это ненадолго. Я чувствовала, что такого человека, как он, трудно ввести в заблуждение.

— Я очень рад тому, что вы решили приехать. Анжелет чувствует себя несколько подавленно.

— Да, в связи с этим выкидышем. Ей было плохо?

— Не слишком. Но она, конечно, страшно расстроилась.

— Видимо, как и вы.

— Она вскоре оправится. Сейчас мы ведем очень умеренный образ жизни. Мне пришлось по службе; совершить поездку на север. Нынешние времена весьма, беспокойны.

Я знала это. Я всегда интересовалась политикой больше, чем Анжелет.

— Да, я понимаю, что в стране есть круги, выражающие недовольство тем, как развиваются события в последнее время.

— В данный момент более всего беспокоит Шотландия.

Я порадовалась тому, что за время болезни довольно много читала.

— А вы считаете, что король не прав, так настаивая на введении этих новых молитвенников?

— Король есть король, — ответил он. — Он правит страной, и долг подданных — повиноваться ему.

— Мне кажется странным, — заметила я, — что беспорядки происходят в краю, где вырос отец короля.

— Стюарты — шотландцы, и поэтому существуют англичане, которые недолюбливают их. А шотландцы жалуются на то, что король стал совсем англичанином. Они подогревают беспорядки, а у нас нет достаточного количества денег, чтобы снарядить армию, которая нужна для наведения порядка в Шотландии.

— И все это, конечно, доставляет вам массу забот и, я не сомневаюсь, вынуждает вас часто покидать дом.

— Ну конечно, солдат должен быть всегда готов к тому, чтобы оставить свой дом.

— Раздоры на религиозной почве вызывают у меня сожаление.

— Многие войны в истории человечества начинались именно по этой причине.

Я старалась вести интеллектуальный разговор о судьбах страны, и в определенной степени мне это удавалось, поскольку я предусмотрительно предоставляла ему полную возможность произносить монологи. В это время я слушала его. Он не был человеком, созданным для светских бесед, однако вскоре я уже выслушивала его описания военных кампаний в Испании и Франции, причем проявляла к рассказам самый живой интерес — не потому, что мне были интересны подробности битв, а просто, слушая их, я узнавала о нем все больше.

Мы беседовали около часа, а точнее, он говорил, а я слушала; я была уверена в том, что произвела на него впечатление, и он, похоже, сам был этим удивлен.

Он сказал:

— Просто удивительно, как вы осведомлены в этих вопросах. Такие женщины редкость.

— Осведомленной я стала лишь сегодня вечером, — ответила я, имея в виду осведомленность не только в вопросах французской и испанской кампаний.

— Я прибыл сюда, — сказал он, — чтобы встретить вас и завтра проводить в Фар-Фламстед. Конечно, я и предположить не мог, что мне предстоит столь интересный вечер. Он доставил мне истинное удовольствие.

— Это оттого, что я так напоминаю вашу жену, — Нет, — сказал он, — я нахожу, что вы очень отличаетесь друг от друга. Единственное сходство у вас внешность.

— И в этом нас легко различить… теперь, — сказала я, коснувшись оспины на щеке.

— Это ваши почетные боевые шрамы, — сказал он. — Вы должны носить их с гордостью.

— А что еще мне остается делать? Он вдруг наклонился ко мне и сказал:

— Позвольте открыть вам секрет. Они придают вам особую пикантность. Я очень рад тому, что вы решили навестить нас, и надеюсь, что ваш визит окажется продолжительным.

— Вам следует воздержаться от выводов, пока вы не узнаете меня получше. Иногда гость оказывается весьма утомительным.

— Сестра моей жены не является для меня гостьей. Она — член нашей семьи, и ей всегда будут рады в доме, в котором она может оставаться столько, сколько сочтет нужным.

— Это необдуманное заявление, генерал, а вы не из тех людей, которые совершают необдуманные поступки.

— Откуда вы знаете? Мы только что познакомились.

— Но это не обычное знакомство.

Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза. Думаю, что мои глаза излучали тепло. Его глаза были холодны. Для него я была всего лишь сестрой его жены, которая, к его радости, оказалась неглупой. Полагаю, с его скромностью он не мог пойти дальше. Но это было не все. Нет. Возможно, я во многом была осведомлена лучше, чем он, несмотря на разницу в возрасте. Иногда мне кажется, что некоторые женщины вроде меня рождаются, уже обладая знаниями об отношениях между людьми разного пола. Я чувствовала что где-то под этой ледяной поверхностью таится страсть.

Я вспомнила, как поддразнивала Бастиана, как сумела не поддаться искушению, и теперь, конечно, сознавала, что Бастиан ничего для меня не значил. Я всего лишь слегка набралась опыта.

Я сказала:

— Мне многое известно о вас от сестры, она постоянно писала о вас в письмах, так что вы не такой уж незнакомец для меня. А кроме того, мы с сестрой — двойняшки… близнецы. Между нами существует прочная связь, и опыт одной из нас ощущается другой.

Я встала. Он взял меня за руку, пожал ее и искренне сказал:

— Надеюсь, вам понравится у нас.

— Я в этом, уверена, — ответила я.

Он проводил меня до двери комнаты, где уже поджидала Феб. Она изобразила реверанс, и я вошла в комнату, оставив генерала за дверью.

Подойдя к кровати, я уселась на нее. Феб расстегнула мне платье.

— Вам понравился этот джентльмен.

Это было констатацией факта, а не вопросом.

— Да, — ответила я, — мне понравился этот джентльмен.

— Вы там внизу сидели вдвоем…

— А ты полагаешь, что это нехорошо, Феб?

— Ну, госпожа, это не по мне… Я рассмеялась.

— Ты напрасно беспокоишься за меня, Феб. Джентльмен, которого ты видела, это генерал Толуорти, муж моей сестры и, следовательно, мой зять.

Несколько секунд Феб таращилась на меня, а затем быстро опустила глаза, но я успела заметить мелькнувшее в них понимание.

Я была уверена, что Феб знает о моих приключениях с Бастианом. Пережив нечто подобное сама, она, должно быть, заметила мое приподнятое настроение; более того, она, видимо, знала, что оно означает. Она сама должна была испытывать эти ощущения в пшеничных полях, в объятиях мужчины, ставшего отцом ее ребенка, который был и ее позором и ее спасением.

В эту ночь я не могла уснуть, вновь и вновь вспоминая наш разговор. Перед глазами стояло его лицо: его твердые черты, тонкие, но четко прорисованные брови, холодный блеск голубых глаз, корректные манеры, полное игнорирование того факта, что я — женщина; и все-таки… и все-таки что-то было… какая-то искорка взаимопонимания, какая-то связь, на миг возникшая между нами.