Вера Рочестер - Месть еврея

Последствием этого решения были переговоры с гу­вернанткой маленького Самуила и приказание обучить его христианским молитвам и жизнеописанию Спасителя.

За последние годы Самуил очень редко виделся с фон-Роте, но сохранил с ним дружеские отношения и исправно выплачивал пенсию для бедных.

Священник приветливо принял банкира, а когда узнал, что Самуил хочет принять христианство, лицо его просияло.

— Ах, сын мой! Я предчувствовал, что Господь бог дарует мне эту милость! — воскликнул он со слезами на глазах.

—   Не радуйтесь, отец мой. моему обращению, пока не выслушаете первую исповедь. Хотя я хочу исповедовать­ся ранее моего крещения, но надеюсь, что вы сохраните мое признание и не нарушите тайны, к чему обязывает вас ваш сан. К тому же вы, вероятно, не одобрите побуди­тельную причину, которой я обязан моим возвращением к вере в Бога, в бессмертие души. Впрочем, судите сами.

И в коротких словах он сообщил ему о всех стран­ных явлениях и подавляющих доказательствах, побе­дивших его неверие.

—   Вы ошибаетесь, сын мой,— сказал старый пас­тор,— я не осуждаю эти убеждения, которые называют новыми, хотя они стары как мир. Библия и Евангелие говорят нам о фактах, подобных тем, которые вы видели, как, например, духа Самуила Саулу у Аэндорской вол­шебницы, и огненная рука, начертавшая приговор Вал­тасару на стене его собственного дворца. А видение про­роков, явление ангела и святых, разве не доказывают существование невидимых существ, добрых и злых? Я сам, сын мой, имел доказательства загробных сно­шений, и хотя не могу говорить все о моем мнении об этом предмете, но вам скажу то, что думаю, и не могу от­нестись неодобрительно к силе, спасшей вас от погибели.

Три недели спустя после этого разговора отец Мартин объявил своего неофита достаточно подготовленным и на следующее воскресенье назначил крещение. Самуил снова заявил ему о желании открыть ему свою душу до совершения церемонии и просил его назначить день для тайной беседы.

—   Сегодня же я могу быть у вас, дитя мое, и будь­те уверены, что какие бы сердечные раны вы не открыли, тайна их умрет со мной.

Вечером Самуил пошел в комнаты, некогда предназ­наченные для Валерии и чудесным образом уцелевшие от пожара. Следы разрушения давно исчезли, дом, сно­ва отстроенный и заново отделанный, принял свой обыч­ный вид, только распределение комнат подверглось окончательному изменению. Контора и все отделения банка занимали прежнюю квартиру Самуила, а сам он поместился в первом этаже, и кабинет снова занял свое место около таинственных комнат, постоянно, впрочем, закрытых; видимо, избегая воспоминаний, он не вхо­дил в них уже более года. Но в этот день ему казалось, что единственным возможным местом для его тяжелого признания были комнаты, предназначенные когда-то той, которая разбила его судьбу.

В будуаре, обитом голубым бархатом с серебром, на мольберте завернутый в занавес во всю высоту стоял портрет. Самуил зажег свечи двух канделябров, стояв­ших на камине, передвинул мольберт к свету и открыл портрет. Валерия, как живая, предстала его глазам, та­кая, какой он видел ее в ту незабываемую минуту: в белом воздушном платье, с пучком цветов на коленях, с васильками в пепельных волосах, радостно ему улы­бающаяся.

Глубокий вздох вырвался из его груди.

—   И ты тоже теперь не такая, какой была прежде,—• прошептал он.— Где то выражение простодушного до­верия и спокойной чистоты, которое отражалось в твоих синих глазах? Жизнь и страсти стерли его. Но какое преступление могла ты совершить, если муж тебя бро­сил? Ужели ты изменила Раулю так же, как прежде отказалась от меня и забыла? Какая гроза пронеслась над твоей головкой? Что сделало из тебя ту тень преж­ней Валерии, которую я вчера встретил?

Накануне экипаж его встретился с коляской, в ко­торой он увидел Валерию до того изменившуюся, что он положительно не верил своим глазам. Глубокая пе­чаль туманила ее лицо, глаза смотрели мрачно и суро­во, горькая складка легла вокруг ее рта, который, бы­вало, так весело улыбался. Она тоже узнала его, но тотчас же враждебно отвернулась и закрылась зонти­ком. Лицо Самуила вспыхнуло при воспоминании об этом проявлении враждебного чувства. Он порывисто задернул занавес, повернулся и, взяв один канделябр, отнес его в свою прежнюю спальню. Там он поставил его на стол, придвинул два кресла и, сняв с алькова Распятие из слоновой кости, положил его на Евангелие. Едва окончил он эти приготовления, как легкий стук в дверь возвестил о приходе священника.

—   Какой кокетливый уголок устроили вы себе, мой милый друг. Это гнездышко хорошенькой женщины,— сказал тот улыбаясь.

—   Эти комнаты предназначались не для меня, а для моей бывшей невесты, теперь княгини Валерии Орохай,— ответил Самуил, пододвигая кресло своему посети­телю.— Движимый своей безумной и неизлечимой лю­бовью, я храню воспоминание о мимолетной любви. Здесь, где я надеялся жить счастливо с женщиной, ко­торая, так сказать, толкнула меня на путь зла, я и хо­чу, отец Мартин, открыть вам свою душу. Перед этим символом Искупления, веру которого принимаю,— он по­ложил руку на крест,— я надеюсь на Его милосердие и прощение, хочу исповедовать свои грехи.

—   Говорите, сын мой,— сказал священник, осеняя себя крестным знамением.— Милосердие Божье беско­нечно, и нет такого преступления, которого не искупи­ло бы раскаяние.

Самуил облокотился и с минуту сидел, закрыв ли­цо руками. Победив эту минуту слабости, он поднял го­лову и тихим голосом, ничего не пропуская, описал ду­ховнику своде жизнь: историю своей любви к Валерии, муки ревности, которые он вынес до и после за­мужества, собственное свое супружество, а затем рас­сказал, как Рауль нанес ему незаслуженно оскорбление на балу барона Кирхберга, чем поднял в его душе бе­шеную и дикую жажду мщения. После того Самуил признался, какой дьявольский замысел внушила ему одновременная беременность обеих молодых женщин, как он подменил детей с твердым намерением воспитать сы­на князя как настоящего еврея-ростовщика и сделать из него «отверженного», наделенного всеми теми недо­статками, которые незаслуженно приписывали ему само­му. Нисколько и ни в чем себя не оправдывая, он рас­сказал, как Руфь сделалась любовницей Рауля, как, несмотря на положение виновной, он безжалостно при­говорил ее к смерти, и как Руфь вызвала пожар, чтобы прикрыть им свое бегство и кражу бриллиантов.

Все более и более волнуясь этими воспоминаниями, он описал свою несчастную жизнь и ее пустоту, так как самый план мщения был разрушен той страшной лю­бовью, которую он почувствовал к украденному ребенку, свое намерение самоубийством избежать ответственности перед людьми и некоторое утешение, которое находил в убеждении, что за пределами земной жизни нет ничего.