Шерри Томас - Ночные откровения

– Хочешь пить? – спросил он.

Да, пить очень хотелось. Маркиз протянул стакан с водой – так вот зачем он уходил. Поблагодарив, она осушила стакан почти до дна. Вир придвинул стул поближе к кровати и сел.

Может, муж и прав. Может, Элиссанда действительно чрезмерно благодарна за малейшую доброту, проявленную к ней. Только с его стороны не такая уж и малость – быть рядом в самую темную ночь ее жизни.

– Элиссанда… – Вир взял холодную руку в свои ладони.

Сил не осталось даже чтобы напомнить, что ее зовут совсем иначе.

И, словно прочитав невысказанные мысли, муж добавил:

– Это имя, которым тебя крестили вторично, такое красивое…

Сердце ухнуло – о такой возможности она и не подумала.

– Оно прекрасно, ведь твоя мать вложила в него всю надежду, совершив храбрейший поступок в своей нерешительной жизни. То, что она посмела спрятать дочь у всех на виду, доказывает ее любовь к тебе.

Элиссанде казалось, что слез больше не осталось. Но глаза снова защипало при воспоминании об отчаянной попытке Рейчел.

– Не забывай об этом, Элиссанда.

Слезы покатились, сбегая по вискам в волосы.

– Не забуду, – прошептала она.

Маркиз подал ей платок. Она стиснула ткань, другою рукой крепко держась за мужа. Вир погладил большим пальцем тонкое запястье.

– Изучая синтез искусственных алмазов, я в каждой посвященной данному вопросу статье читал, что алмаз почти полностью состоит из углерода, и это роднит его с графитом и углем. Спору нет – Дуглас твой отец. Но он не более чем кусок грязного угля, в то время как ты – бриллиант чистейшей воды.

Разве она такая? Она лгунья и интриганка.

– Твоя мать не дожила бы до этого дня, не будь тебя рядом – в этом тоже нет сомнений. Когда она была беззащитна, ты защищала ее.

– Разве могло быть иначе? Она ведь нуждалась во мне.

– Не каждый поддержит беспомощного. Ты бы выиграла больше, задабривая Дугласа – к тому же, в одиночку могла бы сбежать от мучителя. Чтобы поступать правильно, требуется нравственная стойкость.

Элиссанда прикусила губу.

– Продолжай в том же духе, и я возомню себя образцом добродетели…

Муж фыркнул.

– Ты и близко не такая – и вряд ли когда-нибудь станешь. Но в тебе есть сила и сострадание – а Дуглас не понимал и не имел ни того, ни другого.

Вир вытер ее влажный висок – легким, осторожным, словно касание кисти миниатюриста, движением.

– Я наблюдал за тобою все эти дни. Жизнь под гнетом тирана легко могла сделать тебя раздраженной, запуганной и злопамятной. Но в твоем сердце горит чистый огонь. Не дай злобному безумцу  загасить его. Напротив, посмейся над ним: заводи друзей, читай книги, играй в мяч с матерью. Пусть видит, что твои дни полны радости. Пусть видит, что свою жизнь он угробил, но твоей разрушить не сумел.

Снова хлынули слезы. Миссис Дуглас была права: Элиссанде повезло. Мужчина, в отношении которого она так заблуждалась, оказался верным другом.

Элиссанда подумала о матери: та спит в своей комнате, цела и невредима, и ей больше не угрожает жестокое обращение. Подумала о себе: теперь она хозяйка собственной судьбы – и это не изменится. Подумала о близящемся рассвете – ведь даже самая темная ночь не длится вечно – и удивилась своему желанию увидеть восход солнца.

– Ты прав, – ответила она мужу. – Я не позволяла отнять хоть кусочек моей души, даже когда он был жив, и не позволю уничтожать меня из могилы.

* * * * *

Когда Виру было шестнадцать, их с братом вызвали из Итона к смертному ложу отца.

Умирающий маркиз был не менее язвителен, чем всегда. Не стесняясь Фредди, он наставлял старшего сына поскорее жениться и произвести наследника, чтобы титул и поместье ни в коем случае не достались младшему.

Из-за присутствия врача и сиделки юноше приходилось помалкивать, но в течение вечера гнев все нарастал и нарастал, так что с наступлением ночи уже невозможно было сдерживаться. Пусть на пороге вечности, но кто-то должен сказать маркизу, что он – недостойный уважения человек и никудышный отец.

Вир направился в родительские покои. В передней клевала носом сиделка, но дверь в саму спальню была приоткрыта, позволяя видеть свет и слышать голоса. Заглянув, юноша узнал облачение приходского священника.

– Н-но, м-милорд… – заикался пастырь. – М-милорд, это же убийство!

– Я чертовски хорошо понимал, что это убийство, когда сталкивал ее с лестницы, – огрызнулся маркиз. – Будь это несчастный случай, вы бы мне тут не понадобились.

У Вира потемнело в глазах. Чтобы не упасть, пришлось ухватиться за настенный подсвечник. Восемь лет назад его мать скончалась, случайно, как все полагали, свалившись с парадной лестницы их лондонской резиденции. Была поздняя ночь, женщина выпила лишнего, подошвы ее бальных туфелек оказались слишком скользкими – вот и убилась.

С ее смертью сыновья сделались безутешны.

Кровь маркизы не отличалась норманнской чистотой, столь ценимой ее мужем в себе самом; отец жены, несмотря на огромное состояние, не поднялся в глазах знатного зятя выше уличного торговца. Но женщина не была нежным цветочком. Единственная дочь несметно богатого предпринимателя, она прекрасно понимала, что ее приданое покрыло долги обнищавшего вельможи и позволяло содержать родовое имение. И она защищала сыновей, особенно Фредди, от вспыльчивого и временами злобного нрава их родителя.

Взаимная неприязнь супругов была общеизвестна. Расточительный маркиз уже пустил по ветру принесенное женой немалое приданое и снова влез в долги. Дед Вира по матери, мистер Вудбридж, не будучи глупцом, заботился о дочери напрямую, оплачивая ее наряды, драгоценности, путешествия за границу, чтобы она с детьми могла отдохнуть от супруга.

Но, несмотря на семейные дрязги, никто не заподозрил, что в смерти маркизы что-то нечисто. По крайней мере, никто не посмел обвинить в этом мужа. Полгода спустя вдовец снова женился, пусть не на столь богатой невесте, зато уже вступившей в права наследования – на сей раз никакого докучливого тестя.

В то же время был вынесен вердикт, что смерть первой супруги маркиза являлась несчастным случаем – очевидным и несомненным.

И Вир тоже верил в случайность – до этой роковой минуты. Ему хотелось убежать. Спрятаться. Распахнуть дверь, прервав исповедь. Но он прикипел к месту, не в силах пошевелиться.

– Полагаю, вы раскаялись, милорд? – пискляво вопрошал священник.

– Нет, и снова сделал бы то же самое, если бы пришлось – терпеть ее не мог, – издал маркиз хриплый, ужасающий смешок. – Но следует придерживаться формальностей, правда? Поэтому я говорю вам, что сожалею, а вы открываете мне двери в райские кущи.