Эми Фетцер - Смятение сердца

Это было неосторожно — желать чего бы то ни было с такой силой. Сильное желание было чревато разочарованиями, утратами, болью. Разве мало боли он уже испытал? Почему же он рисковал драгоценной свободой, шел на обман, на предательство? Разве свободу можно оценить в золоте или даже в нескольких ночах с желанной женщиной?

Хантер повернулся к камину лицом, глядя в огонь и уговаривая себя немедленно выйти из комнаты. Он говорил себе, что его подопечная — мать, что она замужем и не чает воссоединиться с мужем. Все было тщетно. Ни мужа ее, ни ребенка не было рядом, чтобы напомнить о том, как должен вести себя человек чести.

Он и сам не понимал, как заставил себя двинуться к двери.

Между тем Сэйбл поймала мыло, которое тут же выскользнуло снова. Ей удалось ухватить его, подняв фонтан брызг и совершенно залив лицо мыльной водой. Нашарив полотенце, она удивилась тому, что оно как-то уж очень под рукой. Протерла глаза — и едва не выскочила из лохани: оказывается, Хантер сидел рядом на корточках. Он вынул из ее рук полотенце, поправил упавшую на глаза мокрую прядь, выпрямился.

— Будь осторожна, Сэйбл, — сказал он глухим, невыразительным голосом, — не три кожу слишком сильно. Краска может сойти.

С этими словами он пошел к двери.

Глава 22

— О-о! — простонала Сэйбл, когда дверь за Хантером захлопнулась.

Он все понял! Да и как ему было не понять, если каждым своим словом и поступком она день за днем разрушала образ индианки, которую так самоуверенно взялась разыгрывать. Она не умела жить, как индианка, не умела разговаривать, как скво. Все, что она умела, — это демонстрировать хорошие манеры, которых, конечно же, не наберешься среди краснокожих. Не задаваясь вопросом, как давно Хантеру известна правда, она с минуты на минуту ждала стука в дверь и появления представителей власти.

Немного погодя первый шквал паники поутих. Почему она решила, что Мак-Кракен пошел поставить коменданта в известность о своем открытии? Он совсем не казался рассерженным, когда принимал полотенце… скорее сбитым с толку. Должно быть, он понял все только что, увидев ее сидящей на краю лохани, белой-пребелой, с облезшей краской на плечах. Он не мог с ходу побежать выдавать ее, и все же ей показалось разумным поторопиться, насколько возможно. Смывая мыло с волос и тела, вытираясь и облачаясь в ветхую от времени, но чистую рубашку, она ни на секунду не спускала взгляда с двери.

В мешках Хантера нашлась и расческа, которую Сэйбл схватила, как вожделенную драгоценность. Ненадолго ей пришло в голову, что она слишком свободно роется в чужих вещах, но что было делать? Она только пожала плечами. Стащив с постели одеяло, она закуталась снизу до пояса и уселась у камина, наслаждаясь теплом и стараясь распутать многочисленные колтуны в волосах.

Вскоре появился Хантер, но не с солдатами, а с подносом, на котором стояла бутылка вина, пара простых стаканов и тарелка с хлебом, сыром и холодным мясом. Рядом в гордом одиночестве красовалось яблоко — роскошь, редко видимая зимой в этих краях. Хантер вытряс его из клерка, как компенсацию за нанесенные Сэйбл оскорбления.

Приостановившись, чтобы закрыть за собой дверь, он искоса окинул взглядом фигуру у камина.

«Эта старая рубашка смотрится на ней, как женское нижнее белье!»

Невольно Хантер задал себе вопрос, как долго сможет находиться в такой интимной обстановке, прежде чем выкинет очередной фортель.

Внизу, нагружая поднос снедью, он был настроен самым решительным образом: устроить настоящий допрос, — но при виде Сэйбл, с бессознательной ленивой грацией водящей по волосам расческой, он совершенно сбился с настроя. Да и как он мог чего-то от нее требовать? Последние пять дней она выхаживала сразу двоих, почти ничего не ела, спала и того меньше, претерпела оскорбления моральные и физические, часами мокла под дождем, промерзла насквозь и, очевидно, проголодалась. Был ли хоть один вопрос настолько важен, чтобы подступать к ней за ответом сейчас?

Хантер передвинул стол поближе к камину, водрузил на него поднос и откупорил бутылку. От Сэйбл исходил явственный запах душистого мыла — запах чистоты и свежести.

Он сжал зубы, думая: пытка, изощренная пытка!

— А знаете, мистер Мак-Кракен, — вдруг сказала Сэйбл, наблюдая из-под ресниц, как он разливает вино, — я чувствую облегчение оттого, что вы знаете.

— Роль индианки не слишком тебе удавалась, — заметил тот, нарезая мясо, хлеб и сыр.

— Мне показалось, что поначалу вы поверили. Или я ошибалась?

— Моменты заблуждений случаются с каждым, мадам, — усмехнулся Хантер, — главное, чтобы они не затягивались. К тому же ты воняла тогда не лучше настоящей индианки.

— Какой вы все-таки галантный! — хмыкнула Сэйбл, приняла стакан и отпила глоток.

Вкус вина был терпкий, горьковатый. До сих пор ей приходилось пробовать только шампанское и сладкие вина, поэтому на лице ее появилась непроизвольная гримаска.

— Вижу, это вино не из твоих любимых, — усмехнулся Хантер, отпил из своего стакана и тоже опустился на дешевый ковер у камина.

Отблеск пламени освещал щеку со шрамом, тень от ресниц ложилась на нее, создавая впечатление невероятной их длины. Густейшая прядь угольно-черных волос падала на глаза Хантера, ее хотелось поправить, и Сэйбл стоило усилия не сделать этого. Он все еще был мокрым и грязным, покрытым пятидневной щетиной и меньше всего напоминал лощеных джентльменов, с которыми ей приходилось иметь дело прежде. Зато он был больше мужчина, чем кто бы то ни было, и эта врожденная, неотъемлемая мужественность обволакивала, подчиняла…

Взгляд ее своевольно путешествовал по лицу Хантера, по его красивым неярким губам, в форме которых не было ничего от женственной припухлости, от слабости и безволия. Что, если бы это загорелое лицо приблизилось, дыхание слилось с ее дыханием? Что, если бы, опрокинув ее прямо на ковер, он поцеловал ее так, как уже случалось, таким поцелуем, в котором участвуют сразу и тело, и душа?..

Это все вино, подумала Сэйбл и посмотрела на стакан обвиняющим взглядом.

Нет уж, только не в номере гостиницы!

— Это вино… Я и вправду не очень в них разбираюсь, — начала она, стараясь изменить опасный ход своих мыслей. — Я пью очень редко.

От Хантера не укрылось ее волнение и краска на щеках. Он изнывал от желания совершить что-нибудь безрассудное: например, схватить ее и отнести на постель. Ее взгляд, трепет губ и легкая дрожь в голосе были настолько красноречивы, что трудно было бы винить его за подобный поступок!

— Тогда, на улице, вы не разрешили мне разговаривать и обещали объяснить почему?

— Чтобы полковник поверил, что ты не говоришь по-английски, — сказал Хантер, взял с тарелки ломоть хлеба с мясом и сыром и начал жевать.