Белокурый. Король холмов - Илона Якимова
— Парень, тебе всего восемнадцать, и ты готов пойти на корм червям из-за нескольких ничего не значащих слов⁈
— Они ничего не значат для вас, Джон Хепберн, а для меня они значат часть меня! Хотите, я лучше дам отрубить себе правую руку⁈
Впервые Джон Хепберн покинул племянника, сопровождаемый неприятным чувством собственного бессилия. Вслед ему неслось:
— Слышите, вы! Не говорите моей матери! И я хочу лежать в Лиддесдейле!
В мае Джеймс Стюарт вместе с королевой Маргаритой отправился в поездку по стране — на север, в Абердин, ближе к гэльским горским кланам. По дороге они приняли гостеприимство приора Сент-Эндрюса, епископа Морэя, Патрика Хепберна Бинстона. Роскошь приорова двора неприятно поразила молодого короля, но Морэй был так подл, так восхитительно раболепен, так сладострастно расстилался у ног государя, что под конец Джеймс оттаял и начал признавать за мерзавцем некое пошлое обаяние. Он даже перестал обращать внимание на сожительниц епископа и его незаконнорожденных, кишмя кишащих в замке. Рассуждая о делах минувших, о прежних хозяевах города, «повелитель шлюх» словно бы невзначай коснулся имени тезки, Дивного графа…
— Подумать только, мальчишка, едва дорос в седле сидеть, а так был возмущен, когда кто-то сказал ему… ну, вы же знаете, мой король — нижайше прошу прощения, дорогая мадам — что поговаривали о его матери. Хотя ведь быть бастардом короля — великая честь и милость, что уж скрывать-то… ан нет! Его это не устраивало!
Морэй расхохотался так, что все его волны жира перешли в колебание — от брюха до подбородка.
— Мне о нем доброго слова не найти, щенок заносчивый, и все тут. Спасибо, хоть вернул место, которое мне и принадлежит по праву, однако, да будет позволено молвить…
— Ну, говорите же, приор! — подбодрил его Джеймс нетерпеливо и раздраженно. — Что там у вас еще…
— Он изрисовал, исцарапал все окна вашими монограммами, сир, — задушевно и заманчиво произнес Морей и улыбнулся. — До того, как в шестнадцать отправился ко двору… Я не менял стекол, хотите взглянуть?
Джеймс Стюарт ощутил очень неприятное колебание в сердце своем.
— Но разве могут детские каракули служить к оправданию взрослого мятежника? — удивилась Маргарита Тюдор. — Знаете ли, Морэй, этот ваш тезка ведь до сих пор отказывается покаяться в своих грехах перед Его величеством!
Его величество никак не ответил матери. В его памяти всплыло нечто давно забытое, но вернувшееся в необычайной остроте сейчас, в этом замке, где Дивный граф провел большую часть своей жизни… хмельной от тоски мальчишка на троне и другой, синеглазый, уже успевший сцепиться с Ангусом — у ног сюзерена:
— Ты мне нравишься, Хепберн.
— Да и вы мне тоже, Ваше величество…
Король еле слышно вздохнул и нахмурился. Помня все поношения, которые Морэй прежде изливал на своего предшественника на посту приора, трудно было заподозрить эту необъятную глыбу пошлости и цинизма в благоволении к графу Босуэллу… словом, «повелитель шлюх» честно отработал сто фунтов, полученные от Брихина.
Но завершился май, лето прошло, за ним подобралась и осень. Ни суда, ни следствия, ни оглашения приговора — по-прежнему те же четыре стены каменной клети. По-прежнему стопка книг на столе, Библия в изголовье кровати, оплывший столбик свечи, то же изношенное дорожное платье, в котором он прибыл сюда, прохудившийся плащ — король запретил передавать упрямому кузену новую одежду. Но казни, казни по-прежнему не было! Именно теперь, когда он был готов к ней и спокоен, когда вообразил в подробностях и плаху, и палача, и топор — теперь он болел уже от того, что до сих пор жив. Это была огромная мука — жить теперь, когда он одной ногой уже мысленно побывал в могиле. Тело еще бунтовало, и над рассудком он временами терял контроль, захлестываемый животным страхом собственного исчезновения из мира, и тогда вновь приступал к молитве, но жить, жить в неизвестности долее было невыносимо. Так страстно, как Джеймсу Стюарту, он еще никому не желал вечных мук. Ему и в голову не могло прийти, что Джеймс длит его терзания не столько сознательно, играя, как кошка с мышью, сколько — лишь от нетвердости нрава, расплывчатости намерений. О да, эта скользкая душа короля могла стать опорой, но могла и уплыть из рук в тяжелый час… что, собственно, с ним, Белокурым, и произошло. Уже вышли на свободу Керр Фернихёрст, молодой Джонстон Лохвуд, лорд Максвелл и даже Бранксхольм-Бокле… но его король продолжал гноить в подземелье. Это оттого, подсказывал Брихин, что в руках Босуэлла сосредоточено больше власти и денег, чем у любого из упомянутых. Брихин собирал средства и был намерен торговаться с Джеймсом до последнего, но не раньше, чем будет объявлен приговор. Даже себе епископ не желал признаться, что проиграл, что Джеймса может не устроить новая подачка, раз она не устроила его до сих пор, что он казнит своего некогда близкого друга по другой причине. Было нечто, занимавшее ум Джеймса Стюарта значительно более, чем сентиментальность, воспоминания, злость, пустая казна, и это нечто было — ни с кем неразделенная власть, которой даже из заключения Белокурый, в лице своего капитана, противостоял цинично и дерзко. В ноябре расстроенный Хантли передал Брихину последние слухи: бывший хранитель Средней Марки и Лиддесдейла расстанется с жизнью в первых числах января…
Серым декабрьским днем, незадолго до Рождества, в подвале Эдинбургского замка, в камере тюрьмы, Патрик Хепберн, третий граф Босуэлл, сидел на постели, завернувшись в потертый и засаленный плащ, скорчившись и обхватив колени руками для тепла — хотя в очаге тлел кусок торфа — покашливая и морщась от дыма, он неотрывно смотрел на высокий и узкий проем окна. Взгляд был его направлен в одну точку, он исхудал, был бледен и выглядел очень утомленным.
Серым декабрьским днем, незадолго до Рождества, затерявшись в толпе среди возчиков, конюхов, торговцев сеном, на площади Грассмаркета, неподалеку от королевских виселиц, на которых еще раскачивались в петле останки воров, стоял Роберт Леди Эллиот, один из самых искомых сейчас налетчиков Юго-востока, и, задрав голову, неотрывно смотрел вверх, на скалу, на грозные стены Эдинбургского замка.
Он был
