Ширли Басби - Шепчи мне о любви

Его отец по деревенским стандартам был довольно обеспеченным человеком, но в Лондоне положение эсквайра, так же как его состояние, казалось жалким — сущей безделицей. Джейн прямо объяснила ему все это, когда он первый раз пожаловал к ней после приезда в Лондон. Она пригласила его остановиться у нее, в элегантном доме на Хафмун-стрит, — шаг, как он прочувствовал потом на собственной шкуре, непростительный для любого, кто намеревался проникнуть в святая святых общества. Аристократы могли делить постель с красавицей Джейн, но открывать двери для ее сводного брата — ни в коем случае! Он же был беден как церковная крыса. Прибыв в Лондон с целью сколотить себе состояние после окончательного и яростного разрыва с отцом и старшим братом и увидев, какие прекрасные вещи приобрела его сестра за столь короткое время, он возомнил, что в состоянии достигнуть большего — в конце концов ведь он мужчина!

Но дела шли не так, как ему хотелось, и он существовал только благодаря щедрости сестры, что бесило его и заставляло завидовать ей. Он был жутко зол, когда она так глупо забеременела Джако — по мере того как увеличивался ее живот, все реже становились визиты ее последнего покровителя и, что еще важнее, то же самое происходило с его щедростью. А когда деньги иссякли, его негодование было так велико, что он едва мог заставить себя находиться в одной комнате с распутницей Джейн.

Немного придя в себя, джентльмен поднял голову. Он с ненавистью смотрел на изящное убранство своих покоев в доме Везерли. Циничная улыбка появилась на его губах. Да, отсюда очень-очень далеко до грязной крошечной таверны, где он сидел когда-то с пинтой пива и где впервые увидел одноглазого. Он не обратил внимания на вороватую повадку старика, когда тот проскользнул через тускло освещенный зал и занял маленький стол в темном углу — как раз позади его собственного, где он сидел, проклиная тупость Джейн и свою несчастную звезду.

Сначала он не обращал внимания на тихое бормотание за спиной, но, прислушиваясь, скорее машинально, по привычке ничего не упускать, вдруг понял, о чем говорится. Тогда он весь превратился в слух, боясь пропустить хоть слово. Хорошо одетый джентльмен, подсевший к одноглазому старику, заказывал убийство — так же спокойно, как он сам — пинту пива. Из их разговора было очевидно, что страшный одноглазый старик поставил этот вид «услуг» на регулярную основу и деньги, которые джентльмен намеревался заплатить ему, составляли целое состояние.

Мысль самому стать одноглазым и присвоить себе его богатых клиентов пришла ему в голову не той ночью — Джейн на следующий день продала несколько драгоценностей, и у них было достаточно денег, чтобы прожить, ни в чем не ограничивая себя, еще некоторое время. Но с того вечера он зачастил в таверну, и ни одно слово одноглазого и его , очередного заказчика не пролетело мимо его ушей. Затем он начал следить за страшным стариком, а через полтора года он уже все знал об одноглазом и его клиентах, и мысль убить старика и самому стать одноглазым укоренялась в его сознании все глубже. И вот однажды безлунной ночью, хорошо зная все привычки старого убийцы, он подстерег его в глухом углу и хладнокровно и безжалостно расправился с ним, утопив тело в Темзе. Его не волновало, обнаружат ли труп, — несколько недель в реке, и он будет неузнаваем.

Таким образом двадцать пять лет назад бедный младший сын эсквайра стал одноглазым. Это было до смешного легко — присвоить личину одноглазого старика и без всяких усилий загребать денежки, которые рекой потекли к нему из рук тех самых виконтов и лордов, что осмеливались учить его хорошему тону, отчаянно нуждаясь в то же время в услугах старого негодяя. Поначалу он ничего не сказал Джейн — она вновь стала стройной и к тому времени, когда Джако исполнилось три месяца, поймала в ловушку очередного богача из родовитых.

На деньги, полученные им за первое дело, — убийство богатой старой тетки, заказанное нуждавшимся в деньгах племянником, — он снял себе квартиру и установил между собой и Джейн как можно большую дистанцию. Он спокойно и незаметно прожил несколько месяцев, совершенствуя и оттачивая двойную роль, которую играл отныне, и, поскольку его состояние росло и он постепенно свыкся с обычаями и манерами света, начал исподволь использовать те знакомства, что могли принести ему наибольшую пользу. Он никогда не упоминал о семье, и так как его первый, неудавшийся налет на общество был чрезвычайно коротким, уже к двадцати шести годам он превосходно чувствовал себя на лондонской сцене, и никто не связал бы его элегантную фигуру и чарующие манеры с неким субтильным молокососом, появившимся в Лондоне около пяти лет назад… или одноглазым!

Его искусное продвижение в свете открыло массу возможностей для одноглазого, и он мастерски пользовался ими, наживая капитал на своей двойной роли и совершенствуя свое жуткое ремесло. У него был ум прирожденного злодея, и со временем он превзошел страшного старика с одним глазом. Став состоятельным светским человеком, он почти забыл о Джейн — до того момента, когда однажды вечером в «Ковент-Гардене» она не приблизилась к нему, лукаво поддразнивая и удивляясь, каким изящным джентльменом стал он за время, пока они не виделись. К счастью, он был тогда один. От души надеясь, что если кто и увидит его рядом с известной лондонской шлюхой, то не найдет в этом ничего особенного, он все же отвел ее в укромное место, чтобы поговорить.

К этому времени родился Бен, и Джейн стало труднее привлекать внимание молодых бездельников с деньгами. Она все еще жила в доме на Хафмун-стрит, но теперь уже с двумя детьми. Жизнь делалась все сложнее.

Поднявшись, он прошелся по комнате и налил себе полный стакан виски. «Уж эти ее ублюдки!» — подумал он злобно не в первый раз. Кто, черт возьми, возьмет в любовницы женщину с парой мяукающих подзаборников, цепляющихся за ее юбки! Он сказал ей об этом тогда, но она только пожала плечами как ни в чем не бывало и попросила денег. Он дал их ей, но приказал хранить в тайне родство между, ними и запретил подходить к нему на людях,

как она сделала в «Ковент-Гардене». «Если бы я был умнее, — злобно решил он, — я бы придушил и ее, и ее ублюдков той же ночью, тогда мне не пришлось бы переживать сегодня вечером».

Когда Джейн стало известно о его двойной роли, он не помнил. Скорее всего, думал он, передергиваясь, напился однажды ночью и захотел похвастаться своими подвигами — ведь он был тогда моложе и не так осторожен, как сейчас. С тех пор как она узнала об одноглазом, он приходил к ней только в его личине. Продать его Джейн не могла — она ничего бы не выиграла, напротив — потеряла бы все: ведь он время от времени подбрасывал ей золотишко. Конечно, его тревожило порой, что сводная сестра посвящена в его тайну, но многие годы он тщательно скрывал от нее свою жизнь светского человека, и она так никогда и не узнала ни о его состоянии, ни о все более упрочивающемся положении в свете. Жесткая улыбка искривила его губы. Глупая, простодушная шлюха! Верила до последнего дня, что он живет в такой же нищете, как и она с детьми. Он никогда не боялся, что Джако и Бен проникнут в тайну его маски — они были слишком малы, чтобы помнить его как младшего брата Джейн. Для них он с рождения был одноглазым. Даже если бы Джейн проболталась, они нипочем не узнали бы его, когда, изящно одетый, он спокойно и неторопливо проходил мимо них по какой-нибудь оживленной улице.