Огненные времена - Калогридис Джинн

– Ты не узнаешь меня, Люк? А ведь я знаю и тебя, и твою матушку, и твоего дядюшку, и ту женщину, что так хорошо навевает тебе разные сны… Я – твой истинный возлюбленный, ибо я один желаю увидеть, как ты выполнишь свое самое прекрасное, самое святое предназначение.

– Отпусти Сибилль и мою мать! – потребовал Люк. – Отпусти их! Только трус может прятаться и лгать! Если тебе нужен я, хорошо. Тогда покажи себя, и решим дело один на один.

Едва он произнес эти слова, как понял, перед какой страшной опасностью оказался. И в то же время он знал, что ради двух женщин, которых он любит, он ни за что не осмелится убежать от нее.

«Если я не могу спасти себя, то по крайней мере могу спасти их».

Он пошел бы на смерть, если бы это означало спасение Сибилль.

– Да, да, спаси ее, Люк, – призвал его враг устами Беатрис, – и я покажу тебе лицо куда большего зла, лицо, на которое даже твоя прекрасная Сибилль не может смотреть.

И одетая в плащ фигура решительно откинула капюшон, открыв широкое лицо человека в красной кардинальской шапочке. Но пока Люк смотрел на него во все глаза, лицо кардинала начало изменяться, колыхаться и поблескивать, как поверхность пруда, в который бросили камень, пока не превратилось совсем в другое лицо.

Превращение еще не завершилось, когда Люк в ужасе закричал. И в тот же миг и сознание, и воля покинули его, а руки матери начали сжимать ему горло…

XIX

Была глубокая ночь, когда Мишель пришел в себя. Он не мог бы честно сказать, что проснулся, потому что он не спал, а вполне осознавал, что смотрит на то, что было жизнью Люка де ля Роза. За последние два дня его вера в Бога ничуть не ослабла, как ничуть не ослабла и его честность. И по правде говоря, он чувствовал себя скорее как человек, способный к ясновидению, чем как человек, околдованный ведьмой.

Поэтому, когда видение кончилось, он ощутил отчаянное желание увидеть Сибилль. Тем не менее он обратился с молитвой к Деве Марии:

– Пресвятая Марие, если истории Люка и Сибилль – это святотатство, помоги мне! Но если нет, дай мне знак чтобы я пошел к ней.

И снова на него снизошел великий покой, а голову окутало покалывающее тепло, словно Святая Мать положила на нее свои руки, благословляя его.

Несмотря на тьму, он долил масла в почти угасшую лампаду и взял ее с собой.

Преисполненный чувств, он выбежал из монастыря на прохладные городские улицы и направился в тюрьму.

Ему не пришлось даже особо уговаривать тюремного сторожа. Они сошлись на том, что если утром Мишель не заплатит сторожу золотой ливр за свое пребывание в арестантской, тот сообщит о его дурном поступке тюремщику.

Войдя в камеру аббатисы, Мишель обнаружил, что она не спит. Напротив, она сидела так, словно ожидала его прихода. Едва увидев ее, такую слабую, избитую, усталую, он тут же почувствовал такой прилив любви и обожания, что желание пасть перед ней на колени и припасть губами к ее руке захлестнуло его. Ради нее он был готов на все: на отлучение, костер, проклятие.

Но Мишель не хотел пугать ее выражением своих чувств. Поэтому он сел и сказал:

– Вы исцелили его на поле брани. Знали ли вы об этом? Вы исцелили его в Пуатье. Он вернулся домой к матери, но враг использовал его мать, чтобы убить его. Поэтому я знаю теперь из того, что вы рассказали мне, и из того, что я увидел во сне, как именно он умер. И все же я не понимаю, почему мне так важно было знать, каким именно был его печальный конец. Почему вы послали мне эти сны?

– Ты еще не знаешь всего, – отвечала она. – Но ты должен знать об этом столько же, сколько знаю я.

– Не представляю себе, что еще я могу узнать. Но я знаю, что должен помочь вам, – возразил Мишель. – Вы знаете, почему я здесь, матушка. У нас не осталось времени. Только эта ночь. Я знаю, кто враг. Это – Риго. Он не остановится ни перед чем, чтобы увидеть вас мертвой. Я заплатил охраннику, чтобы вывести вас. Вы можете идти? Вот, возьмите мой плащ, накиньте капюшон…

Она отмахнулась от протянутого плаща и сказала печально:

– Я не должна.

– Нет, вы должны, – настаивал Мишель. – Ведь мы говорим о вашей жизни, о продолжении расы!

Она печально покачала головой.

– Мое предназначение – в том, чтобы остаться здесь и рассказать конец моей истории до того, как я отправлюсь на костер.

– Матушка, нет! – Чуть не плача, он пал перед ней на колени. – Пожалуйста, позвольте мне помочь вам…

Она положила распухшую руку на его голову и слабо улыбнулась.

– Ты можешь помочь мне. Выслушай конец моей истории, ибо мне суждено рассказать ее, а тебе – ее выслушать до того, как решится наша судьба. И в этом моя главная надежда на спасение: в том, что хотя бы один из расы услышит полную правду и запомнит ее. Ты сделаешь это для меня?

– Ну, если ничего другого я сделать не могу… – сказал он.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

СИБИЛЛЬ

АВИНЬОН, ОКТЯБРЬ 1357 ГОДА

XX

Это Эдуар чудесным образом нашел лошадь и втащил меня на нее. Ноги у меня были разбиты, раздроблены, все в крови. Но это я знаю только из его рассказов, ибо боль была так велика и я так сильно выпала из божественного присутствия и уподобилась простой смертной, что не могла ничего, кроме как выкрикивать имя Люка. Прижатая щекой к пропитанной потом попоне, я пыталась соскочить с лошади, вернуться к моему возлюбленному. Но Эдуар крепко держал меня.

Скрежет металла. Снова и снова, снова и снова, и так близко от моих ушей, что у меня тоже скрипели зубы. И это продолжалось несколько часов, так мне казалось. И все это время, находясь в лихорадочном полузабытьи, я пыталась ясно увидеть Люка или по крайней мере почувствовать его присутствие, узнать, что попытка воскресить его оказалась удачной.

Ничего. Ничего. Я не знала, жив он или умер.

Наконец я потеряла сознание от боли (разве не удивительно, что я не обладаю способностью исцелять себя самое?). В себя я пришла в какой-то гостинице, далеко от Пуатье, и у моей постели сидели Эдуар и Жеральдина.

Я улыбнулась Жеральдине, потому что была рада снова увидеть ее. Но ее обычно такое ласковое лицо было нахмурено, а в глазах были такой гнев, такая скорбь, такое глубокое разочарование во мне, что улыбка тут же сошла с моих губ и я вскрикнула.

Потому что как только я направила свое внутреннее зрение на своего возлюбленного и попыталась увидеть его и почувствовать, как он и что с ним, то не почувствовала ничего.

Почти ничего. Потому что потом я ясно увидела его как яркое мерцающее пламя. Но тогда я почувствовала только запах дыма от погасшего фитиля.

«Это тень его духа», – подумала я и горько заплакала.

– Да, плачьте, – сказала Жеральдина, и в ее голосе не было жалости. – Плачьте, потому что дух Люка в сетях врага и только вы можете освободить его. Плачьте и поклянитесь богиней, что впредь вы никогда напрямую не вступите в борьбу с врагом до тех пор, пока не преодолеете свой самый большой страх. Лишь тогда вы сможете освободить своего возлюбленного от вечного страдания.

Я подумала о том пожирателе охваченных страхом душ, подумала обо всех тех, кто сгорел в пламени костров и своим страхом позволил ему увеличить свое могущество. И я остановила слезы и поклялась.

Я никогда не позволю врагу завладеть духом моего возлюбленного или его магией.

После этого я вернулась в монастырь, где много месяцев за мной ухаживали Жеральдина и Мария-Мадлен. И горе, и горечь поражения, и вина за то, что я слушала не богиню, а свое сердце, порой переполняли меня. Мои глупость и самоуверенность стоили моему возлюбленному свободы, но я старалась не заниматься самобичеванием. Мне нужно было сосредоточиться на одном: найти его дух и освободить его из оков врага.

Все это время под руководством Жеральдины я старательно работала над восстановлением своего внутреннего зрения. Но сколько я не пыталась, ясно увидеть Люка не могла. Мне удавалось лишь уловить ощущение его призрачного присутствия, похожего на отсвет уже погасшего огня. И врага я тоже не видела.