Элизабет Лоуэлл - Безрассудная любовь

— Да, но к тебе Люцифер подходит безбоязненно и ласкается, как собачонка.

— Так почему бы тебе не позволить мне объездить его? — напряженно предложила Жанна. В ее голосе слышались страх и раздражение. Они спорили с Таем об этом с тех самых пор, когда Безумный Джек заявил, что пеший человек, несущий золото, — все равно что мертвый человек.

— Упаси меня Бог от упрямых женщин, — пробормотал Тай. — Я битых полчаса объяснял тебе, почему это невозможно. Если этот жеребец взбрыкнет, ты неделю подняться не сможешь, уж я-то точно знаю! Ты, конечно, быстрая и целеустремленная, но эти качества не сравнятся с требуемой в этом деле грубой физической силой, которая вполне может понадобиться, когда Люцифер обезумеет, почувствовав на своей спине ездока.

Тай нервно поправил скользкие кожаные ручки седельных сумок у себя на плече и снова принялся убеждать девушку в своей правоте:

— К тому же тебе нужно приучать Зебру к недоуздку и подпруге, вот что должно занимать тебя в данный момент. Уверен, ей эти ремни придутся не по душе. А еще я собираюсь соорудить для тебя стремена. Они кобыле тоже не понравятся, но иного шанса удержаться у нее на спине, если она вдруг понесет, я не вижу. К тому же ты поедешь не одна, а с Безумным Джеком. Одному из вас нужно крепко держаться в седле, чтоб другому было за что уцепиться.

Жанна открыла было рот, чтобы возразить, но передумала. Тай был прав. Ей совершенно не хотелось стеснять свободу Зебры, надевая на нее недоуздок и подпругу, но выбора у нее не было. Если от этого будет зависеть жизнь наездников, им лучше иметь более прочную связь с лошадью, нежели вербальную. Особенно если они поедут вместе с Безумным Джеком.

— Когда доберемся до Вайоминга, ты снова сможешь ездить на Зебре так, как тебе нравится, — сказал Тай. — Черт побери, ты даже можешь отпустить ее на свободу, мне все равно, но до тех пор, пока мы не окажемся в безопасности, Жанна, нужно делать так, как я говорю.

Закрыв глаза, она покорно кивнула:

— Я знаю.

Тайрелл удивленно воззрился на девушку. Он ожидал ярых протестов против ограничения свободы кобылы. Глядя в ее расстроенное лицо, он осознал, каких усилий стоило ей принять это решение. Забыв о своей клятве даже пальцем не касаться Жанны, он схватил ее руку и крепко ее сжал:

— Все хорошо, милая. Даже если на Зебре будут надеты недоуздок и подпруга, ты не сможешь заставить ее подчиняться тебе. Ты недостаточно сильна, чтобы приказывать такому крупному животному. Эти ремни нужны исключительно для того, чтобы сообщить кобыле, в какую сторону ты хочешь ехать. В остальном все зависит от нее, и не важно, что на ней надето. Это партнерские, а не принудительные отношения.

Ощущение ладони Тая на своей коже было для Жанны подобно удару молнии. По всему ее телу разлилось приятное тепло.

— Спасибо тебе, — сказала она, сдерживая слезы.

— За что?

— За то, что объяснил про недоуздок. А еще, — Жанна с силой сжала его ладонь, — за понимание. Страшно оставить единственный дом, который у тебя когда-либо был, и отправиться в незнакомые места.

Зная, что ему не следует этого делать, но не в силах совладать с зовом сердца, он поднес ее руку к своему лицу. За те долгие недели, что его щеки не знали бритья, она покрылись мягкой бородой, на ощупь напоминающей невыделанный шелк. Он потерся щекой о ее ладонь, вдыхая запах девушки и мысленно обзывая себя дураком за то, что на целых четыре недели лишил себя удовольствия касаться ее, — и еще большим дураком за то, что касается ее сейчас.

Она конечно же не была шлюхой или женщиной для удовлетворения потребностей плоти. Она была девушкой, привлекавшей его сильнее и сильнее с каждой минутой, проведенной в ее обществе. Ее чувственность была подобна зыбучим пескам, засасывающим его все глубже и глубже, до тех пор, пока он не потерял всякую надежду на освобождение из этого сладкого плена. Но она становилась его ловушкой только в том случае, когда он сам хотел попасться в нее. В этом и заключалась неизъяснимая женская привлекательность Жанны.

С нежностью, граничащей с болью, Тайрелл поцеловал ее ладонь, прежде чем заставить себя отпустить ее руку. Не чувствуя прикосновения ее мягкой ладони, он ощутил физическую боль, и ощущение это сильно удивило его.

«Боже всемогущий, — подумал Тай, — я такой же глупый, как тот единорог, добровольно сдающийся в плен деве, не в силах противиться ее очарованию. Я подарю ей не только свою свободу, но и самую жизнь, если потребуется».

Тай переместил вес тяжелых сумок с золотом на другое плечо, возведя таким образом барьер между собой и Жанной. Она не придала этому значения, все еще переживая неожиданное прикосновение его ладони и пустоту, оставшуюся после того, как он убрал руку. Это было подобно тому, как если бы она спускалась по опасной отвесной тропе и чувство равновесия внезапно изменило бы ей. Она вопросительно посмотрела на Тайрелла, но увидела на его лице лишь непроницаемую маску, не сулившую ничего хорошего тому, кто будет допытываться: «Почему ты так долго не прикасался ко мне?», «Почему ты сделал это сейчас?» или «Почему ты внезапно отпустил мою руку, словно не в силах больше переносить близость моей руки?».

— Ты повезешь золото на Люцифере? — помолчав некоторое время, спросила Жанна. Ее голос звучал почти ровно, но ладонь все еще горела от недавней близости бороды Тая, словно она была пламенем, прожигающим насквозь.

— Он достаточно силен, чтобы выдержать мой вес вместе с весом золота, — ответил Тай, — да еще и дать фору другим мустангам.

— Тогда тебе тоже понадобится подпруга, или стремена, или и то и другое вместе, чтобы удерживать седельные сумки, — заметила Жанна.

— Я уже думал об этом, — согласился он. — Интересно будет посмотреть реакцию жеребца, когда он впервые почувствует боками удар пяток.

Тай снова перевесил сумки на другое плечо и замолчал. Остаток пути до лагеря они проделали в тишине. Девушке говорить не хотелось по той простой причине, что сказать ей было нечего. Либо Люцифер примет наездника, либо нет. В последнем случае их шансы ускользнуть от Каскабеля будут ничтожны.

— Нам нужно уговорить Безумного Джека оставить золото здесь, — наконец предложила Жанна.

Тайрелл думал о том же. Но он думал также и о том, что он сам чувствовал бы, окажись на месте старателя — старого, больного человека, снедаемого виной за ошибки прошлого и видящего в передаче накопленного им золота единственный способ умереть с чистой совестью.

— Это его пропуск в рай, — сказал он.

— Нет, это наш билет прямиком в ад.

— Тогда попытайся переубедить старика.