Дагмар Эдквист - Гости Анжелы Тересы

— Выпьешь чашечку контрабандного кофе?

— Да, с удовольствием, — согласился Жорди.

Давид поставил кастрюльку с водой на спиртовку, осмотрелся кругом.

— Как ты думаешь, где у Люсьен Мари печенье?

Между ними опять установились простые, дружеские отношения. И оба почувствовали, как им не хватает Люсьен Мари.

— Как она… Как они? — деликатно спросил Жорди.

— Надеюсь и верю, что хорошо. Она передает тебе привет.

Они размешали в чашках кофе и стали пить. Давид отставил в сторону чашку, посмотрел на свои ладони, взвесил их в воздухе.

— Я его подержал, — похвастался он. — Настоящий маленький живой человечек. Тяжелый, ты не поверишь. Почти что четыре килограмма. Просто непостижимо, верно?

Жорди смотрел на Давида, улыбнулся слегка. Давид Стокмар в качестве гордого отца; да, довольно-таки непривычное зрелище.

В следующее мгновение выражение его лица изменилось, он весь напрягся, как струна, стал прислушиваться так напряженно, что на лбу вздулась жила: может быть, там чьи-то шаги? Или просто ветка задела за стекло? А что, если в следующую секунду они услышат зловещие удары в дверь?

Давид взглянул на него, и внезапно ему передалось от Жорди страшное чувство незащищенности, нависшей опасности. Как будто он завернул за угол и был встречен бурным натиском ветра. Его охватило то же нервное напряжение, он так же стал прислушиваться к звукам за дверью, к шороху за окнами — но потом взял себя в руки и сказал:

— Сегодня ночью они не придут, а то уж зашли бы вместе со мной. А поскольку я абсолютно ничего не знал, то говорил убедительно, и они мне поверили.

— Я тоже не думаю, что они явятся сегодня ночью, — глухо сказал Жорди, — но что будет потом — никто не знает.

— Во всяком случае нам надо поспать. Хочешь лечь здесь наверху? Ведь все комнаты свободны.

— Нет, лучше я буду в спальне у Анжелы Тересы, на полу. Около своей крысиной норы…

Но они сидели еще целый час и строили планы.

31. «Что-то случится со мной… Печальное мое сердце, Что мне нагадаешь?..»

Утро.

— Спрячься, — вполголоса сказал Давид.

Жорди заполз в свою черную нору.

Давид осторожно закрыл крышку, подвинул на нее кровать.

Они распахнули настежь окна и двери, разговаривали, носили дрова, подзывали свистом старую собаку.

Так должен выглядеть дом, в который каждый может заглянуть, если пожелает.

Они были актерами, только играли, не зная, есть ли у них зрители, потому что сейчас жандармов не было видно.

— Вы не хотите сходить в город, сеньор Стокмар? Надо тут кое-что купить, а у меня сегодня, как на грех, много дела! — прокричала снизу Анунциата.

Давид взял сетку и отправился за покупками. На базаре он купил овощи. Потом пошел за рыбой к некоему Антонио. Антонио был для него важнее, чем рыба. Но его нигде не было. Ни среди отдыхающих на пляже. Ни в баре Мигеля.

Когда люди многозначительно ему подмигивали и улыбались, и говорили: ну как, можно поздравить? то Давид всякий раз должен был брать себя в руки, чтобы не показать, насколько далеки его мысли от жены и сына.

Искушенные в таких делах отцы семейства воспринимали это как горделивую застенчивость новоиспеченного отца, смеялись и хлопали его по плечу, а Мигель так даже угостил всех присутствующих своей мансанильей.

В Соласе семейные новости распространяются с телепатической быстротой.

Давид охотно повторял, каким тяжелым был мальчик и как хорошо выглядела Люсьен Мари, но самое плохое было то, что он не мог спросить об Антонио. Жорди особенно настаивал, чтобы он никого о нем не спрашивал.

Ему ничего не оставалось делать, как идти домой и ждать следующего дня.

На мосту он мог опять вспомнить «другую сторону», ту, светлую, где не было места страху. Даже вернулся обратно и купил цветы. Однако и эта сторона оказалась не так уж начисто лишенной страха, обнаружил он, когда поднялся к монастырю и подарил по розе каждой монахине, повстречавшейся ему по дороге. Теперь он любил их от всего сердца — за то, что они дали пристанище Люсьен Мари и малышу, и ему хотелось попросить прощения за то, что он так плохо о них думал. Он ожидал увидеть идиллию с мадонной и младенцем, как прошлой ночью, нежную и кроткую в мягком свете декабрьского солнца; но у Люсьен Мари поднялась температура и она беспокоилась, что малыш не хотел брать грудь.

Сестра отвела в сторону Давида и сказала, успокаивая его:

— Знаете, вечно ведь все матери взвинчивают себя понапрасну, когда у них первый ребенок. Ну, а потом-то, конечно, начинают относиться ко всему поспокойнее.

Давид сидел у постели Люсьен Мари и держал ее руку, но был молчалив.

Он собирался рассказать ей, как странно все получилось с Жорди, но если она уже и без того взвинчена и у нее температура, то решил, что не стоит расстраивать ее еще больше.

Она сразу же спросила, не поймали ли Пако — и обрадовалась, услышав его односложное «нет».

Все ее интересы были теперь настолько тесно связаны с ребенком, что она едва была в состоянии вспомнить о ком-нибудь другом.

— Как же мы его назовем, Давид? Мы ведь с тобой придумывали имена только для девочки, а не для мальчика.

— А ты как думаешь? — спросил он ревниво, а сам с неудовольствием подумал: опять она, конечно, скажет «Морис»…

— Мне кажется, у него должно быть шведское имя, — задумчиво сказала Люсьен Мари, и Давид устыдился своих опасений.

После долгих споров и размышлений они решили пока назвать его Пером. Пер Стокмар.

Конечно, все это было важно и необходимо, но Давид сидел, как на иголках, ему не терпелось узнать, что делается дома, у Анжелы Тересы.

В конце концов Люсьен Мари попросила его отправить телеграмму о событии в ее семье.

Ну, конечно, так обычно и делают. Как это он сам не догадался? Просто забыл. Надо бы уж, действительно, разориться и на телеграмму его старшему брату о прибавлении семейства.

Он с готовностью ухватился за мысль о телеграмме — по крайней мере есть повод снова пойти в город и поискать Антонио.

На этот раз он нашел того, кого искал. Антонио оказался на берегу, возился у своей лодки. Он был один, потому что уже спускались сумерки.

Ветер мерзлыми волнами шелестел в сухих пальмах и увядшей траве. Место было рискованное, видное отовсюду, но зато никто не мог услышать их здесь в грохоте волн.

Давид свернул к нему, шагая по песку, и сказал:

— Добрый вечер.

— Здравствуйте, — отозвался Антонио и вопросительно посмотрел на него, не выпуская концы веревок, которые распутывал. У него было обветренное лицо и вьющиеся волосы; он производил впечатление добродушного человека, но глаза были острые и дерзкие.