Мэдлин Хантер - Пылкий романтик

Поэзия может ему помочь. И Джулиан знал как.

Глава 23

Войдя в кабинет Джулиана, Леклер, ни слова не говоря, сразу же прошел к бару, налил себе бокал портвейна и опустился в кресло у камина рядом с хозяином кабинета.

Таким разбитым и уставшим он Леклера еще не видел. Казалось, глубокая складка, образовавшаяся на лбу, останется навсегда.

– Полиция – ослы! – без предисловий начал Леклер. – И где только набирают таких идиотов? Особенно этот Лавджой. Должно быть, он состоял на тайной службе у графа и теперь потерял работу. С чего бы иначе он так обвиняет теперь Пен?

– Кстати, как держится Пен? – спросил Джулиан.

– Между прочим, очень бодро! Пожалуй, даже бодрее, чем я. Честно говоря, я чертовски устал? Больше всего меня убивает то, что ее ожидает ужасное будущее. И я ума не приложу, чем ей помочь.

Джулиан отложил в сторону книгу, которую читал до прихода Леклера.

– У меня есть одна идея, как ей помочь, – сказал он.

– Серьезно? За этим ты меня нашел? Говори же? Ради Пен я готов на все.

– Даже на то, чтобы совершить нечто непорядочное? – прищурился Джулиан.

– К черту порядочность! Речь идет о свободе моей сестры! Что у тебя за план? Говори же!

– План, в сущности, очень прост: вместо Пен в тюрьму сядет другой человек.

– Кто именно? Никто ведь не знает, кто на самом деле убил графа. Даже Найтрйдж теряется в догадках.

– Видишь ли, Верджил, – начал Джулиан, – дело в том, что в ту роковую ночь я не сразу пошел домой после клуба. Но и к Пен я не пошел. Часа с два я просто бродил по улицам. Никто меня не видел. Где я был? Это известно только Богу и мне. А потом я пришел к Пен. Твой дворецкий может подтвердить, в каком именно часу.

Взгляд Леклера стал совсем мрачным. Он долго молча глядел в камин.

– Нет, Джулиан, – заговорил он наконец, – воля твоя, я не могу это сделать! Не позволю, чтобы ты жертвовал собой!

– Ты уверен, что я действительно жертвую собой? Леклер кинул на него быстрый взгляд.

Джулиану потребовалось огромное усилие, чтобы в его глазах Леклер не смог ничего прочитать. Повисла долгая, напряженная тишина.

– Леклер, – произнес Джулиан, – здесь в столе ты найдешь бумаги, написанные моей рукой. Просмотри, что в них. Возможно, ты и сам заподозришь меня в убийстве графа!

Он поднялся с кресла.

– Черт побери, Джулиан, – взорвался Леклер, – неужели ты и впрямь хочешь, чтобы я…

– Именно этого я и хочу, Леклер.

– Но это же...

– Непорядочно? А кто сам только что сказал: «К черту порядочность!»?

– Я не имел в виду тебя! Ты все-таки мой друг, и я ни на мгновение не верю, что это сделал ты!

–Ты уверен в этом? А если тебе мешает наша дружба, что ж ... с этой минуты можешь считать, что мы больше не друзья. Леклер молча уставился на него. Не дожидаясь его ответа, Джулиан вышел.

Через час он, однако, вернулся в кабинет.

Леклер сидел за столом, что-то читая. Перед ним лежало множество бумаг: одни в беспорядке, другие сложенные в стопку. Очевидно, он специально отобрал их.

Подняв глаза на вошедшего Джулиана, он отложил бумагу и откинулся в кресле.

– Здесь есть очень старые, – сказал он.

– Да, – кивнул Джулиан.

– Я, разумеется, нашел те, где ты строишь планы убить Глазбери. – Он указал на отдельно лежащую стопку. – Точнее, не убить, а вызвать на дуэль или что-то в этом роде.

– Что ж, – отрешенно проговорил Джулиан, – полагаю, этого будет достаточно. А впрочем, на всякий случай возьми все. Чем полнее будет моя история, тем меньше у них будет подозрений, что я просто решил спасти Пен, заменив ее собой.

Леклер кинул взгляд на бумагу, которую только что читал.

– Черт побери, Джулиан! Ведь когда ты написал эту поэму, тебе было всего лет шестнадцать! А эти письма... я даже не понял, когда ты их писал.

– Разве?

– Скорее всего тогда же. Я что-то такое припоминаю. Кажется, Милтон упоминал тогда, много лет назад, что ты неравнодушен к Пен. Но, честно говоря, я думал, что это было юношеское увлечение и теперь уже давно прошло.

Леклер посмотрел на него с нескрываемым удивлением.

– Я сам тогда думал, что увлечение не так уж и сильно, с годами пройдет. Более того, я хотел, чтобы оно прошло! Надеялся, пытался заставить себя разлюбить ее. Все впустую! Ты, должно быть, считаешь меня идиотом.

– Господь с тобой, нет! Я просто поражен, столько лет ты был верен одной любви.

– Возьми эти бумаги, Леклер. Полагаю, они будут достаточным доказательством. Да плюс свидетельства о моем резком разговоре с графом в клубе и о том, что после клуба я два часа был неизвестно где. Можно сказать, я сам облегчаю работу полиции.

С минуту Леклер колебался, но затем начал собирать бумаги.

– Черт побери, старина, – проворчал он, – признаться, я не ожидал, что ты так бойко владеешь пером! Какой слог, однако. Такое письмо вполне могло бы растрогать сердце любой женщины! Среди знакомых моей сестры много писателей, но она и не подозревала, что самый талантливый все это время молчал о своем таланте. Впрочем, я мог бы и сам догадаться. Ведь это ты с неистощимой фантазией придумывал тогда наши детские игры в рыцарей.

– Эти бумаги не предназначались для чужих глаз, Леклер.

– Что ж, скоро они станут достоянием публики. Ты к этому готов, Джулиан?

– Готов.

Ради Пен Джулиан был готов на все. Перевязав письма, Леклер еще с минуту рассеянно смотрел на них, но затем поднялся.

– Я подумаю, что с ними делать, – сказал он. Джулиан знал, что Леклеру тяжело предавать друга. Но он знал и то, что ради Пен он это сделает.

Леклер уже совсем было вышел, как вдруг обернулся на пороге и резко спросил:

– Послушай, Джулиан! Меня-то тебе обманывать нечего. Скажи мне всю правду: ты его убил или не ты?

Джулиан промолчал, повернувшись к Леклеру спиной. Через минуту он услышал, как закрылась за Леклером дверь его дома.

Пен сидела в саду на скамейке поддеревом. Ярко светило солнце. Настроение немного улучшилось, но в глубине души словно перед грозой собирались какие-то мрачные тучи.

Пен старалась крепиться изо всех сил, но порой ей казалось, что еще немного – и она не выдержит страх, не прекращавшийся ни на минуту, убьет ее. В последнее время Пен предпочитала одиночество. Озабоченность братьев, хмурые лица подруг лишь сильнее угнетали ее.

Но хуже всего было ожидание. Дни тянулись, а дело все никак не сдвигалось с мертвой точки. Это странным образом напоминало Пен ее жизнь с мужем. Тогда она тоже жила в постоянном ожидании: придет граф, станет ее «наказывать». Теперь графа больше нет, но обрела ли она наконец свободу? Все по-прежнему, если еще не хуже. Эх, скорее бы хоть какой-нибудь конец, пусть даже самый ужасный. Это все-таки лучше, чем ужас без конца.