Эмили Бронте - Грозовой перевал

Что пользы было возмущаться и спорить с ее глупой доверчивостью? В этот вечер мы расстались врагами. А наутро, едва рассвело, я шагала по дороге на Грозовой Перевал рядом с лошадкой моей своевольницы. Я больше не могла видеть девочку в таком горе: глядеть на ее бледное, удрученное лицо, встречать ее тяжелый взгляд; и я уступила в слабой надежде, что Линтон встретит нас холодно и этим сам докажет, как мало было правды в словах его отца.

23

Дождливую ночь сменило сырое утро — не то идет снег, не то моросит, — и дорогу нам пересекали шумные потоки, набегавшие со взгорья. Ноги у меня насквозь промокли; я была сердита и угнетена — самое подходящее настроение для такого неприятного дела! Мы вошли в дом через кухню, чтобы проверить, вправду ли нет мистера Хитклифа: я не очень-то полагалась на его слова.

Джозеф сидел и, видно, блаженствовал — один у бушующего огня; рядом на столе — кварта эля с накрошенными в него большими кусками подрумяненной овсяной лепешки; и короткая черная трубка во рту. Кэтрин подбежала к очагу погреться. Я спросила, дома ли хозяин. Мой вопрос долго оставался без ответа, и, подумав, что старик оглох, я повторила громче.

— Не-э! — буркнул он или, скорее, просопел в нос. — Не-э, ступайте-ка назад, откуда пришли.

— Джозеф! — кричал одновременно со мной капризный голос из комнаты. — Сколько раз мне тебя звать? Тут осталась только горсточка красных угольков. Джозеф! Сейчас же иди сюда!

Могучая затяжка и решительный взгляд, уставившийся в топку, дали понять, что уши старика глухи к призыву. Ключница и Гэртон не показывались: женщина ушла куда-то по делам, а Гэртон, верно, работал. Мы узнали голос Линтона и вошли.

— Ох, хотел бы я, чтоб ты когда-нибудь помер на своем чердаке! сдох бы с голоду! — сказал мальчик, заслышав наши шаги и подумав, что идет наконец его нерадивый слуга.

Он замолчал, поняв свою ошибку; двоюродная сестра кинулась к нему.

— Это вы, мисс Линтон? — сказал он, поднимая голову с подлокотника большого кресла, в котором лежал. — Нет… не целуйте меня: от этого я задыхаюсь. Ох! Папа мне сказал, что вы придете, — продолжал он, отдышавшись после объятий Кэтрин, а та стояла и смотрела на него в раскаянии. — Будьте так любезны, притворите дверь, вы не закрыли ее за собой. Эти… эти подлые твари не несут угля подкинуть в огонь. Мне так холодно!

Я помешала в топке и сама принесла ведерко угля. Больной начал жаловаться, что на него напустили пепла. Но он был измучен кашлем, и было видно, что его лихорадит, так что я не стала его упрекать за привередливость.

— Ну, Линтон, — тихо сказала Кэтрин, когда его нахмуренный лоб разгладился. — Ты рад, что видишь меня? Могу я что-нибудь сделать для тебя?

— Почему вы не приходили раньше? — спросил он. — Вы должны были навещать меня, а не писать. Меня страшно утомляло писание этих длинных писем. Гораздо было бы приятней разговаривать с вами. А теперь мне и разговаривать трудно — мне все трудно. Не понимаю, куда пропала Зилла! Может быть, вы (он посмотрел на меня) пройдете на кухню и посмотрите?

Я не увидела благодарности за прежние свои услуги и, не желая бегать взад-вперед по его приказу, ответила:

— Там нет никого, кроме Джозефа.

— Я хочу пить! — крикнул он в раздражении и отвернулся. — Как папа уехал, Зилла только и делает, что шляется в Гиммертон: это подло! Мне приходится сидеть здесь внизу — они сговорились не откликаться, когда я зову их сверху.

— А ваш отец внимателен к вам, мастер Хитклиф? — спросила я, увидав, что дружба, предлагаемая девочкой, отклонена.

— Внимателен? Он хоть их заставляет быть немного внимательней, — проворчал больной. — Мерзавцы! Знаете, мисс Линтон, эта скотина Гэртон смеется надо мной! Я его ненавижу! правда, я ненавижу их всех: они препротивные!

Кэти искала воды; она увидела на полке кувшин, наполнила стакан, принесла ему. Линтон попросил подбавить ложку вина из бутылки на столе. Отпив немного, он стал спокойней на вид и сказал, что она очень добра.

— А ты рад, что видишь меня? — сказала она, повторяя свой прежний вопрос и радуясь проблеску улыбки на его лице.

— Да, я рад. В этом есть нечто новое — слышать голос такой, как ваш! — ответил он. — Но меня возмущало, что вы не приходите. А папа клялся, что я сам виноват; он называл меня жалким, плюгавым, никудышным созданием и говорил, что вы презираете меня и что он на моем месте давно уже был бы хозяином Мызы вместо вашего отца. Но ведь вы меня не презираете, нет, мисс Линт…

— Я хочу, чтобы ты меня звал просто Кэтрин или Кэти и на «ты», — перебила моя молодая госпожа. — Презирать тебя? Нет! После папы и Эллен я люблю тебя больше всех на свете. Но я не люблю мистера Хитклифа. И мне нельзя будет приходить, когда он вернется. Он долго будет в отъезде?

— Несколько дней, — ответил Линтон, — но он теперь часто ходит на болото — началась охотничья пора, и ты могла бы просиживать со мною часок-другой, пока его нет дома. Скажи, что ты согласна. Я думаю, что с тобой я не буду капризен: ты не станешь раздражать меня попусту, всегда будешь готова помочь мне, правда?

— Да, — сказала Кэтрин, гладя его длинные мягкие волосы, — если бы только папа разрешил, я половину времени проводила бы с тобой. Милый Линтон! Я хотела бы, чтобы ты был моим родным братом.

— И тогда ты любила бы меня, как своего отца? — сказал он, оживившись. — А мой папа говорит, что ты полюбишь меня больше, чем отца, и больше всех на свете, если станешь моей женой. Так что я хотел бы лучше, чтоб ты вышла за меня замуж.

— Нет, я никогда никого не буду любить больше, чем папу, — ответила она решительно. — К тому же люди иногда ненавидят своих жен, а сестер и братьев никогда. И если бы ты был мне братом, ты жил бы с нами, и мой папа любил бы тебя так же, как меня.

Линтон стал, спорить, что так не бывает, чтоб люди ненавидели своих жен; но Кэтрин уверяла, что так бывает, и не нашла ничего умней, как привести в пример нелюбовь его собственного отца к ее покойной тетке. Я попыталась остановить ее неразумную речь, но не успела: девочка выложила залпом все, что знала. Мастер Хитклиф в сильном раздражении заявил, что ее россказни — сплошная ложь.

— Мне это сказал папа, а папа никогда не лжет, — ответила она с вызовом.

— Мой отец презирает твоего! — закричал Линтон. — Он его называет дураком и подлой тварью.

— Твой отец — дурной человек, — возразила Кэтрин, — и некрасиво с твоей стороны повторять то, что он говорит. Он, конечно, дурной, раз тетя Изабелла вынуждена была его бросить.

— Она его не бросила, — сказал мальчик. — И ты ни в чем не должна мне перечить.

— Бросила, бросила! — кричала моя молодая госпожа.