Кэтлин Гаррингтон - Навеки твоя

Ознакомительный фрагмент

— Тот, кто отвечал за размещение гостей и определял, кто за каким столом будет сидеть, похоже, недостаточно хорошо знает придворный этикет, — заметил граф Данбартон.

Лахлан согласно кивнул в ответ. Так как они являются официальными послами, представляющими Джеймса IV, и к тому же каждый из них имеет титул шотландского графа, их должны были посадить рядом с королевским столом.

— Вполне справедливое замечание, — ответил он. — Ведь высокие иностранные гости обычно сидят на самых почетных местах, то есть во главе стола.

— Господи, я думаю, что он его вообще не знает, — посетовал Колин Мак-Рат. — Иначе нас бы не засунули в самый конец зала, как кучку каких-нибудь голландских фермеров.

Лахлан усмехнулся, увидев, что его двоюродный брат сердито нахмурил брови.

— Ты, парень, сидишь возле страшного шотландского пирата, — напомнил он ему, похлопав того по плечу. — Скажи спасибо, что мы ужинаем в зале, а не в гардеробной.

— И еще нужно поблагодарить за то, что нам не подсунули отравленное мясо, — лукаво усмехнувшись, добавил Касберт Росс, сидящий рядом с Колином.

— Господь всемогущий! — воскликнул Колин, судорожно глотнул изрядное количество эля и оттолкнул от себя тарелку. Он побледнел, и стали отчетливо видны крупные, похожие на медные монеты веснушки, которыми был усыпан весь его нос, напоминавший огромный орлиный клюв.

Его испуганное лицо было таким забавным, что все соплеменники Мак-Рата, сидевшие за столом, дружно захохотали.

— Ты просто слабоумный придурок, прости Господи, — крикнул Уолтер Мак-Рат, отец Колина, который сидел в дальнем конце стола. — Ты сожрал половину жареного поросенка и залил все это тремя кружками эля. Если бы еда была отравленной, ты бы сразу откинул копыта, и сейчас тебя бы уже черти в аду жарили.

Возмущенный Колин вскочил с места, сжав свои огромные кулаки. Он был почти таким же высоким — без малого два метра, — как и лейрд, хотя и на целых пять лет младше. Тощий как жердь и упрямый, словно деревенский осел, он принимал вызов всех претендентов на победу во всех мужских забавах. Он мог бросить тяжелый камень на расстояние, равное полету стрелы, и в считанные секунды свалить на землю парня в два раза крупнее, чем он сам. На поле боя Колин вел себя как одержимый, орудовал мечом, словно косил траву. Однако стоило к нему подойти какой-нибудь хорошенькой девушке, как у него от смущения начинал заплетаться язык, и из-за этого старшие соплеменники часто подшучивали над ним.

— Эй, парень, успокойся. Сядь и доешь то, что осталось у тебя в тарелке, — сказал Берти и помахал ножом так, словно просил прощения. — Не стоит волноваться по пустякам, мальчик. Нам всем здесь не нравится, однако я не думаю, что англичане пригласили нас на ужин для того, чтобы отравить.

Колин смущенно улыбнулся и медленно опустился на стул. Пригладив рукой свои ярко-рыжие кудри, он втянул голову в шею, уткнувшись подбородком в кружевной воротник.

— Ладно, — сказал он, разглядывая скатерть. — Да я, по правде говоря, и не поверил тебе.

Его слова вызвали веселый смех и добродушные улыбки. Улучив момент, Лахлан решил поговорить с Гиллескопом.

— Похоже, не нам одним не нравится угощение, — усмехнувшись, сказал он полушепотом. — Глядя на леди Уолсингхем, можно подумать, что она увидела в своем бокале таракана.

Данбартон засмеялся:

— Наверное, графиня тоже поняла, что оба посла будут добиваться свидания наедине.

— Или, может быть, она пытается переключаться с француза на испанца и обратно, чтобы не упустить ничего из их трехсторонней беседы, и ей от этого не по себе.

— Не думаю, — уверенно покачал головой Данбартон. — Леди Уолсингхем великолепно знает придворный этикет. Ее супругу часто приходилось устраивать в своем доме приемы для высоких иностранных гостей, и его юная жена всегда ему помогала.

— И на сколько же он был старше своей жены?

— На пятьдесят лет. Покойный граф отошел в мир иной этой зимой. Ему было семьдесят два года.

— И почему меня, черт возьми, удивляет такая большая разница в возрасте, — раздраженно процедил Кинрат. — Английские дворяне часто продают своих дочерей тому, кто предлагает самую высокую цену.

— Ты прекрасно знаешь, что шотландцы тоже так поступают.

Лахлан вынужден был согласиться. Но он подумал о том, что девушка с такими прекрасными глазами смиренно позволила забрать себя из отчего дома какому-то похотливому негодяю, и брезгливо поморщился. Это было в высшей степени отвратительно.

— Должно быть, она вышла за этого старого козла из-за его титула и денег.

— Старого козла? — возмущенно проворчал Данбартон. Он сделал вид, что сердится, но его глаза подозрительно заблестели. — Я не считаю себя «старым козлом», а мне сейчас столько же лет, сколько было Уолсингхему, когда он женился.

— К присутствующим здесь джентльменам это, конечно, не относится, — примирительно помахав рукой, сказал Лахлан.

— Когда мы вели переговоры по поводу свадьбы нашего короля и обсуждали условия заключения мирного договора между нашими странами, — продолжал Данбартон, — я несколько раз гостил в их лондонском доме. Должен признаться, у меня создалось впечатление, что они были искренне привязаны друг к другу. Граф с теплотой и нежностью относился к своей супруге. Казалось, что для него нет ничего важнее в жизни, чем доставлять удовольствие своей юной жене.

— О-о, старик, наверное, просто потерял голову от любви, — сказал Лахлан, язвительно усмехнувшись.

— Вернувшись в Англию, я узнал о том, что во время смертельной болезни мужа графиня неотлучно находилась у его постели, ухаживая за ним, — добавил Гиллескоп, равнодушно пожав плечами. — Похоже, она тоже испытывала к нему нежные чувства.

Лахлан нахмурился. То, что он услышал, совершенно не соответствовало его представлению об английской аристократии. В особенности о женской половине этой зловредной нации.

— Черт, да ведь еще со времен Адама и Евы известно, что женщины прекрасно умеют притворяться, изображая любовь, — сказал он.

— Тебе всего тридцать лет, а ты рассуждаешь, как дряхлый, уставший от жизни старик, — заметил Данбартон, удивленно выгнув свою седую бровь.

— Да, жизнь меня потрепала. Она, как известно, суровый учитель, — спокойно ответил Лахлан, дернув плечом.

После банкета должно было начаться театральное представление. Франсин, сидевшая между двумя иностранными послами, глубоко вздохнула и попыталась взять себя в руки и успокоиться. Она вполуха слушала, о чем говорили мужчины за ее столом, так как думала о той веселой пьеске, которую написала для вечернего представления.