Екатерина Юрьева - Обрученные грозой

Ознакомительный фрагмент

— Так вы все же едете в Вильну? — удивилась Ольга Ивлева, когда на следующий день Докки заехала попрощаться с ней и ее бабушкой — княгиней Софи Думской.

Ольга также увлекалась путешествиями и была частой гостьей салона Докки. Они сблизились на почве не только общих интересов и взаимной симпатии, но и одиночества — обе были бездетными вдовами. Между собой у них оказалось куда больше точек соприкосновения, чем с замужними дамами, большинство которых сводили все разговоры к домашним делам, детям и мужьям. Докки и Ольга не лезли друг другу в душу, не пускались в ненужные откровения; их взгляды на жизнь были весьма схожи, а взаимное общение доставляло им немалое удовольствие.

— Вы говорили, вас не привлекает эта поездка, — продолжила Ольга, не скрывая своего недоумения от неожиданного решения подруги, которая еще накануне в Вильну не собиралась.

— Совсем не привлекает, — призналась Докки. — Но Мари очень хочет туда попасть, а мне все равно надобно ехать в Залужное. Мы решили поехать вместе, а затем я отправлюсь в имение. Все равно по дороге, — смущенно добавила она.

— Кхм, — громко кашлянула бабушка Ольги — маленькая сухонькая пожилая дама, клевавшая носом в огромном кресле у изразцовой печи. — Знаю я эти ваши «по дороге». Мария ваша небось поиздержалась, вот и тянет вас с собой, чтоб на дармовщину доехать да обустроиться. Распустили вы, моя дорогая, своих родственничков, скажу я вам.

В обществе не было секретом, что баронесса фон Айслихт оплачивает счета Ларионовых и помогает деньгами кузине. Княгиня не раз намекала Докки, что рано или поздно родственники — при их-то способности транжирить деньги! — ее разорят. «Ежели вы останетесь без средств, дорогая, о вас некому будет позаботиться», — не раз повторяла она.

Докки отмалчивалась, в глубине души признавая правоту Думской: родные действительно вовсю пользовались ее безотказностью. Ее бесхарактерность сердила княгиню, которая, несмотря на возраст и кажущуюся хрупкость, обладала сильным и даже суровым характером, прославившись в свете, где имела немалый вес, прямотой и язвительностью, отчего ее побаивались, стараясь лишний раз не попадаться ей на глаза и на язык.

Княгиня была весьма расположена к подруге внучки, обходилась с ней без церемоний, как со своей, и Докки порой думала, как хорошо иметь такую бабушку — своих собственных она и не помнила.

— Зато Докки теперь вволю попутешествует, — сказала Ольга, которая в любой ситуации всегда старалась увидеть хорошие стороны. — Я слышала, Вильна по архитектуре близка к старинным среднеевропейским городам, весьма отличающимся от российских.

— Там город и не разглядишь, — фыркнула Думская. — Вся армия в округе лагерями стоит да на квартирах.

— Тогда Докки сможет воочию полюбоваться русской армией, — подтрунила Ольга. — В Вильне сейчас собрался весь цвет нашего офицерства.

— Это меня более всего и страшит, — пробормотала Докки.

— Помню, помню, — хмыкнула княгиня. — Знаю я вашу нелюбовь к военным и… да, к немцам. Но, дорогая, откуда ж взяться русским в Петербурге? Их теперь тут днем с огнем не сыскать, разве в глухой провинции. При Петре нашем Алексеиче[4] немчура сюда как нахлынула, так теперь, считай, каждый второй ежели не немец, так пруссак. Всякие там Гринберги да Гроссбухи…

Княгиня тоненько захихикала и приложилась к рюмке со смородиновой наливкой, графинчик с которой непременно находился у нее под рукой.

— И все военные, куда ни кинь взгляд, — продолжила она. — В нашей России-матушке, созданной по образу и подобию войска на марше, все служат, рапортуют и носят мундиры, и некуда деться от их армейских привычек.

Она задумалась и мечтательно протянула:

— Хотя… Должна признаться, я всегда была неравнодушна к военной форме. Мундир придает особый, бравый и статный вид любому, даже самому неказистому мужчине. А уж когда на коне, да с саблей наперевес…

Она вздохнула, Докки с Ольгой с улыбкой переглянулись. В свете о княгине до сих пор ходили легенды, поскольку при дворе императрицы Екатерины Алексеевны[5] она вела весьма оживленный образ жизни, и ее имя связывали с некоторыми известными в то время вельможами. Думская несколько раз была замужем, и даже сейчас у нее под рукой имелось несколько поклонников, всегда готовых ей услужить.

— У меня, напротив, вид военного мундира вызывает отвращение, — призналась Докки.

— Потому вы все гоняете этого… как его… Ламброда… — Думская подлила себе наливки.

— Ламбурга, — поправила ее Ольга. — Но он состоит на статской службе.

— Статские тоже носят мундир, да и все бывшие военные, — отмахнулась княгиня. — После отставки из армии идут служить во все эти департаменты да министерства.

— Ламбург в армии, кажется, не служил, — Ольга вопросительно посмотрела на Докки.

— Не служил, — кивнула Докки.

— Потому и такой занудный, — сделала вывод Думская и, посмеиваясь, сказала:

— Он мужчина, конечно, большой и шумный, но способен взволновать женщину, лишь напугав ее раскатами своего голоса. А ежели сердечко ее и забьется при его виде, так только от ужаса при мысли, что ей придется терпеть его докучливое присутствие и выслушивать его пустые разглагольствования.

— Зато не военный, — рассмеявшись, сказала Докки.

Ламбург казался человеком добрым и бесхитростным, но его бестолковость вкупе с беспардонностью, угодливость и трусливость были не теми качествами, которые могли привлечь к нему неглупую женщину, каковой себя считала Докки. Она никогда не поощряла его ухаживаний и уже не знала, как от него отделаться, поскольку Вольдемар не понимал ее намеков и не замечал ее проскальзывающей неприязни, которую она, будучи светской дамой, не смела слишком явно демонстрировать.

Ольга и ее бабушка также еле выдерживали компанию Ламбурга, но если подруга не считала возможным что-либо говорить по его поводу, то княгиня никогда не упускала случая пройтись насчет Вольдемара.

— Вот вбили себе в голову всякий вздор! — тем временем говорила Думская. — Где это вы в наше время найдете не военных да еще и не в мундире?! Разве смените светский круг на какой другой, где военные встречаются реже. Но почему-то мне не кажется, что общение с купцами и мещанами доставит вам особенное удовольствие.

Докки лишь повела плечами, сознавая, что перебарщивает в своем нерасположении к немцам и военным, она тем не менее даже не пыталась перебороть в себе стойкую неприязнь к тем и другим после своего замужества. Она делала исключение только для своего поверенного немца Букманна, которого слишком ценила и уважала, чтобы позволить в его случае взять верх над собственным предубеждением.