Кощеева гора - Елизавета Алексеевна Дворецкая

отец не упустил случай пойти сначала на Таматарху и Корсунь, а потом на Греческое царство. Через несколько лет даже враги называли его Хельги конунг, когда он повел войско на Хазарское море и целый год правил в одном городе в Арране, пока не погиб в сражении. Стрела попала ему прямо в горло. – Глядя в глаза Унезору, Торлейв указал на ямочку у себя под горлом. – Но я пойду в поход с моим князем, чтобы вернуться в те края и доделать то, чего не доделал мой отец. И если бы я, – совсем мягко добавил Торлейв, – стремился к какой-нибудь знатной и красивой деве, после похода я уже мог бы смело давать обеты на шкуре йольского вепря о ней, и никто не счел бы это смешным.

При этих словах Торлейв бросил взгляд на дверь из гридницы, куда недавно вышла Рагнора. Унезор невольно обернулся и тоже глянул туда; Рагноры не было видно, но он понял, что Торлейв хочет сказать.

Унезор помолчал. Торлейв совершенно верно намекнул на то, что в нынешнем положении он не может и мечтать о Рагноре, и указал вполне надежный путь ее добыть.

Но было кое-что еще, о чем в Свинческе ходили настойчивые слухи.

– Хочешь сказать, ты сам приехал сюда не за тем, чтобы свататься к ней? – Унезор мигнул на выход из гридницы.

– Хочу сказать, что нет. – Торлейв чуть не засмеялся над понятной только ему игрой, над своим ответом, ложным по существу, но честным по смыслу слов. – Но если я захочу увезти с собой племянницу моей княгини, мне достаточно будет лишь объявить об этом. Тебе придется потруднее. И у тебя не так много времени на поправку дела.

– Это не я решаю, – неохотно обронил Унезор, не желая соглашаться со своим соперником.

– Едва ли князь Станибор станет препятствовать отважным людям проявить себя и завоевать славу. Но без их желания и решимости тут не обойтись. Поговори с твоими людьми и послушай, что они скажут.

Торлейв кивнул на молодых отроков, которые сидели поодаль, на помостах и даже на полу, слушая этот разговор. Польщенный тем, что Торлейв назвал отроков его людьми, Унезор встал и отошел. Торлейв провожал его глазами.

Орлец, сидевший с другой стороны, легка толкнул его плечом:

– Ты разочаровал всю гридницу. Все эти добрые люди хотели посмотреть, как вы подеретесь.

– Дался он мне, демонио месемврино![22] Пусть с дохлыми кобылами дерется. А вот что мне взабыль до смерти любопытно, – понизив голос, Торлейв взглянул на Агнера, – он правда бывал в Саркеле или соврал для важности?

– Что-то он разговор об этом замял быстро, – напомнил Илисар. – Сорвал, статочно.

– Как это может быть правдой, если с хазарами уже полсотни лет торгового мира нет?

– Уж не кроется ли тут некая тайна? – Агнер подмигнул единственным глазом.

– Это стоит запомнить…

По крайней мере, это дело близко касается того, ради чего меня прислали, мысленно добавил Торлейв. А не для того чтобы лечиться от любви к замужней княгине, влюбившись в девку-таль неведомого рода… Знать бы еще, почему богини судьбы сварили для него именно это зелье?

– Фрейя – самая загадочная из богинь, – сказал Агнер, и Торлейв уже не удивился, что Агнер заговорил о том самом, о чем он сейчас думает. – Она щедрее всех прочих: мало кому из смертных она не поднесет хоть раз в жизни свою пьянящую чашу, пусть для одних в этой чаше сладость, а для других – яд. Но она никогда не отвечает на вопрос «почему?»

Глава 7

Это «хочу сказать, что нет», отнесенное Торлейвом к Рагноре, тоже не осталось незамеченным. На другой день он как-то среди дня обнаружил, что Остромира остановилась возле него и смотрит, приветливо, хоть и неуверенно улыбаясь.

Повадки робких дев он знал и с готовностью встал на ноги.

– Не хочешь ли присесть? – Торлейв указал ей на помост. – Буду рад, если у тебя есть желание побеседовать со мной.

Остромира нравилась ему больше Рагноры: видно было, что это девушка прямодушная и добросердечная. На Торлейва она нередко смотрела виновато, жалея, что красивому киевскому послу оказывают недостаточно ласковый прием, но еще не имея смелости вмешаться.

– Я… да… если ты не прочь…

Она явно была смущена, но не уходила, округлые свежие щеки пылали румянцем, будто цвет шиповника.

– Для меня беседовать с тобой – честь и удовольствие, – заверил Торлейв, а потом со всей привитой ему Эльгой любезностью взял деву за руку и почтительно усадил.

Эльга с отрочества обучала племянника вести себя так, чтобы это нравилось девам, при том таила в душе грусть, что родному ее сына такая наука казалась совершенно ненужной и не шла впрок.

– У нас говорят, что ты, статочно, обиду держишь, что мы тебе всей должной чести не воздаем, – заговорила Остромира, теребя концы тканого пояса у себя на коленях. – Ты – человек рода ведомого, киевского князя брат, а мы тебя и повеселить толком не умеем…

– Не могу пожаловаться на скуку. Твой отец жалует меня честью и местом, всем, что гость может ждать от хозяина, да и другие мужи смолянские не забывают – чуть не всякий день в гости зовут.

– Ну а что же ты нас, девок, не жалуешь? – Его любезность придала Остромире смелости, и она взглянула на него искоса, с игривостью. – С той кобылой… – она подавила смех, – таким удалым витязем себя показал, а больше тебе до нас и дела нет.

– Если вас опять будут пугать переодетые кобылы, зовите меня! – Торлейв улыбнулся. – Но сдается мне, той кобыле разбили глупую голову из горшка, она теперь носит другую, малость поумнее…

Остромира закатилась от смеха, уже не пытаясь сохранить важность.

– Ну а что же ты больше не приходишь? – Отсмеявшись, она взглянула на Торлейва с мольбой, предчувствуя, что в его обществе еще не раз услышит что-нибудь смешное. – У нас весело, всякий раз песни поем, сказки сказываем. Ты, слышно, в далеких землях бывал, многое видал. Вот, про золотой меч и могилы волотовой девки бы послушали. Коли, может, ты за обиду счел, что Орча… то есть Рагнора тебе в вожатые Дединку дала, так я сама тебя нынче же проведу.

Остромира слегка наклонила голову, бросила на Торлейва взгляд исподлобья – простодушный и лукавый разом, взгляд юной девы, в которой душа ребенка, но ей известно, что она способна обольщать мужчин как женщина. Игривость ее была не той, что у Рагноры – воеводская дочь сознавала привлекательность своих бойких глаз, точеного