Патриция Кемден - Золотой плен

Она зацепила каблуком кружевную оборку и споткнулась. Закусила губу и на миг сомкнула трепещущие веки. За собой она слышала придушенный смех, но не обращала на него внимания. Подхватила юбки и полетела. Ничто не имеет значения, ничто и никто, кроме Онцелуса.

Отперев засов, она толкнула дверь и резко захлопнула ее за собой.

– Онцелус! – выдохнула она. И увидела его у холодного камина; волосы и лицо прикрыты темными одеждами. – Онцелус, я так спеши...

Он шевельнулся, и позади него со стула поднялась еще одна мужская фигура.

– Рулон, – презрительно выговорила Лиз.

Ее кольнула тревога. Онцелус явно привечает этого француза. Рядом с ним на низком столике стояли стакан вина и ваза свежей малины.

– Что ему здесь нужно?

– О, мадам Д'Ажене, я, кажется, впервые вижу вас не в горизонтальном положении. – Рулон насмешливо поклонился ей.

– Довольно, – сказал Онцелус.

От его тягучего голоса у обоих перехватило дыхание. Высунувшаяся из-под черного шелка рука с такой силой опустилась на плечо французу, что граф не удержался и упал на колени.

– Довольно, не обращай внимания на женщину. Она того не стоит. Расскажи мне снова про твоих людей на берегу Геспера. И чтоб без обычного вранья.

То, как небрежно он отозвался о ней, задело Лиз, и она повернулась к нему спиной. Ревность терзала ей душу. Она проклинала Рулона, вспоминая его неуклюжесть в постели. От обиды и унижения она не находила себе места. Руки невольно потянулись к животу: там ощущалась знакомая блаженная слабость. Она незаметно потерла рукой то место.

Рулон что-то возражал на замечания Онцелуса, но его жалкие протесты были тут же подавлены властным голосом турка. Скорей бы этот француз ушел!

Она услышала, как Онцелус приказывает Рулону удалиться и как тот шелестит бархатным сюртуком. Повернувшись, увидела, что граф склонился перед Онцелусом в глубоком поклоне и направился к двери.

Мимоходом он бросил ей:

– А вы, я вижу, высоко поднялись, лежа на спине.

– Зато вам так и не подняться с колен, – не глядя на него, ответила Лиз.

– Putain![7] – выплюнул он и вышел, хлопнув дверью.

– Зачем тебе нужен этот недоносок? – спросила она Онцелуса.

Он чуть повел головой, стряхивая капюшон, и ничего не ответил. Черные глаза устремились на нее; она почувствовала, что вся горит.

– Ты можешь один победить армию! К чему тебе жалкая кучка дезертиров, слетевшихся к Рулону, точно мухи к мертвечине?

– Почему ты не сказала сестре, какова новая цена за лекарство для ее щенка? – Его халат соскользнул с плеч и полетел на пол. Он приближался к ней, держа прямо перед собой черное лезвие ножа.

Лиз опрометью бросилась в спальню.

Она пятилась, зажимая рукой горло, пока не наткнулась на свой туалетный столик. Онцелус развязал шаровары и они сползли на пол. Затем взрезал ножом все ее одежды, отшвырнув их. Опрокинул ее на столик, и хрустальные пудреницы и флаконы со звоном посыпались на пол.

Он вошел в нее одним мощным ударом.

– Я должен поставить на колени моего эзира. Он будет молить о смерти, а я откажу ему в этом последнем утешении. Один раз твоя сестра не пустила меня к нему. Теперь я заставлю ее предать любовника.

Столик отчаянно скрежетал по полу с каждым стремительным толчком Онцелуса.

– Нет! – Лиз в ужасе вцепилась ему в плечи. Но бедра се уже начали двигаться вместе с ним, а нутро охватило неугасимое пламя. – О-о-ах! – стонала она, и голова ее металась по деревянной столешнице.

Он все наращивал скорость движений.

– Я снова заманю эзира в Серфонтен, где никто не услышит его криков о помощи. Я хочу насладиться его унижением, испить его страх полной чашей жертвенной крови.

Рывки стали еще яростнее, настойчивее.

– Я не стану его убивать. Я его уничтожу – и плоть, и ум, и душу.

– Нет! – выдохнула она.

Все произошло слишком скоро. Слишком скоро... Пальцы Онцелуса вонзились в ее бедра, и на миг он пригвоздил ее к себе.

– Нет! Нет! – кричала она.

Зловещее шипение была единственным звуком вливающейся в нее страсти.

Он отодвинулся, оставив Лиз распластанной на столике.

– Почему? – всхлипнула она, ощущая дрожь в ногах. – Я не понимаю... – Все внутри сжалось от неудовлетворенного желания.

– Не понимаешь? Разве не этого ты хотела, радость моя?

Она потерла низ живота.

– Но ты ушел...

– Удовлетвори себя сама.

Лиз отвернула голову, слабо перебирая пальцами в воздухе.

– Ты жесток.

– Наоборот, я безмерно снисходителен. Совершенно голый, Онцелус прошел в гостиную и запустил пятерню в вазу с малиной. Потом вытащил руку; по ней струился кровавый сок.

Он столкнул на пол две диванные подушки и уселся, скрестив ноги.

– Ты меня огорчила, – сказал он, поднося пригоршню малины ко рту. – Ты заслуживаешь того, чтобы заживо содрать с тебя кожу.

Лиз остановилась в дверях и неотрывно глядела на обагренную соком руку.

– 3-за что?

– За сестру. – Он языком слизал с ладони малину.

– Я... я ее не видела.

– Лжешь. Я был чересчур добр к тебе. – Он положил в рот оставшиеся ягоды. – И ты перестала бояться навлечь на себя мой гнев. Говори, отчего не сказала сестре?

– Я вообще не должна была втягивать ее в это, – ответила Лиз и спрятала лицо в ладонях. – Она права. Я не сестра ей.

– Ты – моя рабыня, – заметил Онцелус, глядя на нее с пола. – Ты станешь тем, чем я велю тебе стать. Иди ко мне.

На нетвердых ногах Лиз двинулась через комнату; душный воздух так и лип к ее коже.

– На колени! – приказал он, сцепившись с ней глазами.

Она повиновалась. Обхватила руками его широкое запястье и принялась посасывать сладкую кожу.

– Надо все-таки надеть тебе на шею цепь. – Свободной рукой он промерил длину ее тонких ключиц. – Золотую. Сделанную из всех подарков, которыми осыпал тебя Константин.

Он закрыл ей лицо ладонью; Лиз начала ее целовать.

– Ты видишь, радость моя? Я отточил свое искусство с тех пор, как мой эзир покинул меня. – Пальцы его сжались, и у Лиз вырвался крик. – Полижи языком между пальцев. Вот так, так. В этом ты почти достигла совершенства. С течением лет мое мастерство становится все изысканнее, изощреннее. Прежде, узнав, что ты осмелилась пойти наперекор моей воле, я бы просто подвесил тебя к стене моей цитадели и наслаждался бы тем, как ноги твои дергаются в воздухе, точно крылья умирающей бабочки. А теперь – нет, теперь я придумал для тебя более утонченное наказание.

– Ты меня бросаешь? – прошептала она.

Его плоть опять вошла в силу и высоко вздымалась между ног. Он за руку потащил Лиз в спальню, намеренно не давая ей удерживать равновесие.

– Что ты... задумал?