Энн Чемберлен - София - венецианская заложница

— Ты просто открой рот и скажи своему евнуху, куда ты хочешь пойти. Какая же из тебя жена паши, если ты не можешь приказывать своим евнухам.

Теперь я был пойман двумя взглядами: опустошенного обольщения со стороны дочери Баффо и мольбы со стороны Есмихан. Действительно ли моя госпожа так сделает? Да, конечно. Она не может противостоять. Но на более глубоком уровне я понимал, что госпожа просит: «Позаботься обо мне, Абдула. Подумай обо мне. Я не знаю, что делать, и я полностью завишу от тебя».

Я не имел права голоса, пока обо мне говорили, но решил, что надо что-то сказать, перед тем как Есмихан произнесет вслух свою просьбу, следуя своему смущению, и когда все, что я ни скажу, будет воспринято как противоречие.

— Очень интересно, — пробормотал я, разговаривая как бы сам с собой, хотя в действительности все эти слова предназначались Есмихан, — все эти дни попытки встретиться с вашей подругой она игнорировала. Но сейчас, неожиданно, Сафи делает вашей дружбе такие претензии, которые должны быть больше, чем хвала Аллаху.

Взгляд миндалевидных глаз дочери Баффо был пропитан ядом. Она спряталась в глубь своего седана. Через мгновение решение было принято. Перед тем как я смог что-либо сделать, Сафи убедила Есмихан, что поедет с ней, и дала распоряжения своим евнухам.

— Видишь? — услышал я голос из седана. — Я вернусь в Инону вместе с тобой, Есмихан.

Моя рука инстинктивно потянулась к кинжалу. Но мог ли я использовать его против другой женщины и ее евнухов? Это казалось нелепым. Особенно глупым казалось это по отношению именно к евнухам Сафи. Мурат специально для нее купил троих огромных сильных евнухов, думая, что одна их страшная внешность уже может защитить его фаворитку. Но у них не было ни капли мозгов. Они были настолько покорными своей госпоже, что напоминали ручных собачек.

Таким образом, единственное, что я мог сделать, это бежать рядом с седаном и кричать:

— А как же его высочество принц Мурат и все остальные?

Я показал рукой по направлению к холму, где находились все остальные. Тридцать янычар в красной униформе легко можно было различить на голубом фоне чистого осеннего неба. Они стояли в ряд, как будто на параде у султана.

— Что они подумают? Что они будут делать? — паниковал я.

На это я получил беспечный ответ:

— Мы вернемся к полудню. Они вряд ли потеряют нас за это время.

Действительно, эхо в этих холмах и звуки моих шагов по этой пыльной дороге были более многословны, чем наша охрана.

— Все это займет не более двух часов, — продолжала Сафи, весело болтая, в то время как я задыхался от бега. — Сегодня вечером, когда Мурат немного отдохнет… Сегодня вечером я буду в этом прекрасном серебряном ожерелье… Клянусь Аллахом, он все простит — сегодня же вечером.

Я шел за седаном, за носильщиками и евнухами по тем же следам, которые мы оставили этим утром — вверх на холм, а потом вниз по сухому плато. Плато не всегда было таким сухим, так как по его краям росли дубы и кустарники. Большая часть листвы уже облетела и создала мягкий ковер под нашими ногами.

Но роща также скрыла лошадей и грязные тюрбаны разбойников.

XLIII

Разбойники были очень хорошо вооружены: кривые ножи, пики и луки. Позже я узнал, что они следили за нами в течение нескольких дней, но не нападали, боясь тридцати янычар, сопровождающих нас. Теперь же они, как стакан воды в жаркий летний день, проглотили наш экипаж всего с четырьмя евнухами.

Двух из евнухов Сафи сразу же убили, третьего ранили стрелой в правое плечо. Я думаю, что нападали в первую очередь на них из-за их огромного размера.

Что касается меня, я спрятался за седаном, прикрытый телом одного из мертвых евнухов.

Лошади, которые везли седан, были мирными существами; их никогда не учили, как вести себя на поле боя, и запах крови сразу же заставил их встать на дыбы. Седан накренился, и его пассажирки, которые и не подозревали о случившемся нападении, встряхнулись в нем, как пара бобов внутри стручка, и закричали от страха.

Моей первой реакцией, как и всех остальных евнухов, было схватиться за свой кинжал, несмотря на всю его тщетность по сравнению с десятью вооруженными до зубов разбойников. Но вскоре я понял — самое лучшее, что я сейчас могу сделать для безопасности Есмихан, — это успокоить лошадей, что я и начал делать. Разбойники оценили этот жест; по крайней мере, они ослабили тетиву их луков. И возможно, я представлялся им таким безобидным существом, что они с легкостью проигнорировали меня. Они больше беспокоились о том, чтобы не пострадали лошади и остальная их добыча.

Как только седан стал достаточно твердо стоять, Сафи открыла дверь и, не видя никого кроме меня, начала бранить меня на турецком и итальянском языках одновременно за то, чтобы я прекратил свое упрямое поведение и дал им спокойно продолжить их путь.

Ее крики плохо подействовали на лошадей. Они опять занервничали и начали бить копытами. В этот раз Сафи могла пострадать куда больше, так как перед ней уже не было выложенной подушками стены. К счастью, атаман разбойников тоже это заметил. Он натянул поводья и в мгновенье ока оказался у седана. И Сафи уже попала в руки атамана. Тот перебросил женщину через седло, держась за ее бедра с усмешкой, которая так и говорила, что он давно уже так не веселился.

Его товарищи тоже хорошо посмеялись над его шуткой. Но это не отвлекло их от основного желания: они неторопливо отвязали лошадей, открыли сундуки с украшениями Сафи, коробки с ее одеждой.

Вскоре в седане не осталось ничего, чего бы они ни просмотрели, за исключением закутавшейся в вуаль с головы до пят принцессы. Толстый разбойник попытался вытащить Есмихан. Он был таким большим, что ему было тяжело совершать какие-либо маневры с кричавшей девушкой. Не раз он останавливался, чтобы передохнуть, его лицо стало красным, и пот ручьем стекал с его лба. Он был похож на ребенка, который пытается снять с дерева котенка.

— Отойди от нее! — лихо закричал молодой человек, который, как я потом узнал, был сыном главаря разбойников, и выхватил меч из ножен.

— Выходи, — продолжал молодой человек, — или я отрежу тебе голову.

Есмихан заплакала, но не повиновалась ему. Такая угроза переменила бы мнение любого мужчины, но молодая, хорошо воспитанная девушка, хотя она могла и не подозревать о деталях, знала, что ее может ожидать более жуткая судьба, чем смерть от меча.

Ее слезы заставили меня действовать.

— Извините меня, синьор. — Я едва сумел увернуться от меча, когда молодой человек обернулся. — Если вы дадите мне одну из лошадей, я доставлю эту молодую девушку, куда вы пожелаете, в целости и сохранности.